В начале сентября в Бишкеке произошло событие, которое легко потерять среди десятков встреч, речей и протокольных фотографий очередного саммита. Между тем сказанное там президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым, пожалуй, заслуживает значительно большего внимания.
Когда решение Совета Безопасности ничего не решает
Ильхам Алиев напомнил историю, которая сама по себе звучит как приговор эффективности существующей системы международной безопасности. В 1993 году Совет Безопасности ООН — высший орган, отвечающий за поддержание международного мира и безопасности, — принял одну за другой четыре резолюции по карабахскому конфликту. В них содержались требования прекратить боевые действия и вывести оккупационные силы с захваченных азербайджанских территорий. Причём все четыре документа были приняты единогласно, включая голоса всех пяти постоянных членов Совета Безопасности.
Казалось бы, что ещё должно произойти? Главный орган мировой безопасности принял решение. Все великие державы согласились. Требования зафиксированы. Оставалось добиться их выполнения. И что произошло? Практически ничего.
Резолюции существовали. Их цитировали дипломаты, вокруг них десятилетиями шли переговоры, менялись посредники и переговорные площадки. Но территории оставались вне контроля Азербайджана. Тридцать лет спустя Баку восстановил над ними контроль собственными вооружёнными силами. И вот здесь возникает почти абсурдная ситуация: международная система десятилетиями не смогла обеспечить выполнение собственных решений, а когда Азербайджан сделал это сам, именно эти старые решения стали одним из аргументов, на которые он мог ссылаться в подтверждение своей позиции.
Алиев поэтому говорил в Бишкеке уже не столько о прошлом. Он поставил гораздо более неприятный вопрос о будущем: если Совет Безопасности способен принять решение, но не способен добиться его исполнения, чего стоит такое решение? Сам азербайджанский опыт дал на этот вопрос достаточно жёсткий ответ.
Израиль: другая война — тот же вопрос
Можно было бы считать азербайджанскую историю исключением. Но перенесёмся на другой край региона. В 2000 году Израиль вывел войска из Южного Ливана. ООН официально подтвердила выполнение Израилем требований резолюции 425 о выводе сил. Казалось, одна многолетняя проблема наконец закрыта: израильской армии больше нет на ливанской территории, а ответственность за безопасность должна возвращаться государству Ливан. Но тогда у ливанского правительства не хвоило сил, чтоб гарантировать свой же суверенитет на своей территории, и террористы Хезболлы, вновь стали там хозяевами.
В результате чего, через 6 лет произошла новая война. Тогда вмешался Совет Безопасности и принял резолюцию 1701. Она предусматривала прекращение боевых действий, размещение на юге страны ливанской армии вместе с силами UNIFIL и создание пространства между «голубой линией» и рекой Литани, где не должно было находиться вооружённых сил и вооружений, кроме принадлежащих правительству Ливана и UNIFIL.
На бумаге всё выглядело логично. Израиль вновь выполнил свои обязательства и ушел из Ливана.
А что произошло на земле?
«Хезболла» не исчезла. Она сохранила вооружённую структуру и за последующие годы создала огромный военный потенциал на юге Ливана. Ни ливанское государство, ни международные силы не смогли обеспечить тот порядок, который был заложен в резолюции Совета Безопасности.
И в результате спустя годы Израиль снова пришёл к тому же выводу, к которому в совершенно иных обстоятельствах пришёл Азербайджан: если международный механизм не способен обеспечить безопасность, государство начинает обеспечивать её само.
Конечно, Карабах и Ливан — разные конфликты, и механически сравнивать их нельзя. Но для нашего разговора важно другое. В обоих случаях существует международное решение. Существуют десятки заседаний, заявления, наблюдатели, посредники, документы. А затем наступает момент, когда государство задаёт самый простой вопрос: кто именно должен сделать так, чтобы всё написанное на этой бумаге стало реальностью?
И слишком часто оказывается, что ответа нет. А это уже проблема не Азербайджана и не Израиля. Это проблема самой системы.
Прозаседавшийся, но беззубый СБ
И цифры здесь говорят сами за себя. Только в период с 1989 по 2006 год Совет Безопасности ООН принял 617 резолюций, связанных с 27 гражданскими войнами. В более детальной выборке за 1989–2003 годы исследователи насчитали 367 резолюций и 1 531 конкретное требование к сторонам 25 вооружённых конфликтов. Позднее в другой базе были собраны уже 1 057 резолюций по 56 крупным внутренним конфликтам.
То есть Совет Безопасности нельзя обвинить в том, что он мало заседает или мало принимает решений. Он требует прекратить огонь, вывести войска, разоружиться, допустить гуманитарную помощь, соблюдать соглашения. Документы принимаются, дипломаты голосуют, заявления публикуются. Но затем возникает самый неприятный вопрос: кто должен заставить всё это выполнять?
Исследования показывают, что исполнение требований Совета Безопасности крайне неравномерно и во многом зависит от политической воли великих держав, наличия мирного процесса и реальных механизмов давления на стороны конфликта. Само принятие резолюции ещё совершенно не означает, что ситуация на земле изменится.
И тогда поневоле задаёшься вопросом: зачем миру такая беззубая система? Обсуждать войну, выражать озабоченность и осуждать агрессора государства могут и без огромного международного аппарата. От Совета Безопасности человечество, наверное, ждёт всё-таки другого.
Ведь если решение принято — кто-то должен обеспечить его выполнение. Иначе это уже не механизм безопасности, а дорогостоящий международный клуб по обсуждению происходящего.
Проблема оказалась старше нынешних войн
Самое интересное заключается в том, что разговор о необходимости перестройки мировой системы начался далеко не сегодня.
Ещё Нурсултан Назарбаев последовательно продвигал идею новой архитектуры безопасности в Евразии. Казахстанская инициатива СВМДА появилась ещё в 1992 году, а позднее Назарбаев предлагал развивать взаимодействие между СВМДА и ОБСЕ. Смысл был достаточно понятным: огромную и разнообразную Евразию невозможно бесконечно рассматривать только через механизмы безопасности, сложившиеся в другой исторической эпохе.
Тогда подобные предложения многим могли казаться дипломатической философией. Мир после окончания холодной войны выглядел значительно устойчивее, Европа говорила о расширении пространства безопасности, Соединённые Штаты находились на вершине своего влияния, а крупная война между государствами многим вообще представлялась почти анахронизмом. Прошло три десятилетия. И сегодня эти старые рассуждения воспринимаются совсем иначе.
Африка задаёт ещё более простой вопрос
Если Евразия спорит о механизмах безопасности, Африка уже много лет задаёт вопрос, на который особенно трудно ответить. Почему правила для современного мира продолжают определяться структурой, созданной в 1945 году?
Когда создавалась ООН, большая часть современной Африки ещё находилась в колониальной зависимости. Сегодня на континенте 55 государств, Африка играет огромную демографическую, экономическую и политическую роль, но среди постоянных членов Совета Безопасности нет ни одного африканского государства. И это уже давно не претензия отдельных африканских лидеров.
У Африканского союза существует общая позиция — Эзулвинский консенсус. Африка требует не менее двух постоянных мест в Совете Безопасности со всеми полномочиями постоянных членов, включая право вето до тех пор, пока оно вообще сохраняется, а также расширения своего непостоянного представительства. В мае 2026 года председатель Комиссии Африканского союза Махмуд Али Юсуф вновь заявил, что речь идёт не о просьбе об одолжении, а об исправлении исторической несправедливости.
Спорить с этой логикой всё труднее. В 1945 году в ООН входила 51 страна. Сегодня их 193. Мир изменился практически до неузнаваемости, а постоянная пятёрка Совета Безопасности осталась той же. Получается странная конструкция: мир XXI века пытаются регулировать через политическую географию середины XX-го.
И даже сама ООН уже признаёт проблему
Можно было бы сказать, что всё это обычное недовольство государств, которым хочется получить больше влияния. Но в Бишкеке произошло нечто символическое.
Заседание «ШОС плюс» проходило под названием «ООН как ключевой элемент справедливого миропорядка: вклад государств „ШОС плюс“ в формирование многополярного мира».
Любопытно, что необходимость перемен сегодня признаёт уже и сам генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш. Он прямо говорит, что Совет Безопасности и другие международные структуры по-прежнему во многом отражают мир 1945 года и всё хуже соответствуют современным реалиям. Впрочем, здесь трудно удержаться от иронии. Подобные признания особенно убедительно звучат тогда, когда многолетняя работа во главе самой организации подходит к завершению. Возможно , что только выход на пенсию позволил Гутерришу начать критиковать систему изнутри, подтверждаея главный вопрос нашей статьи: если даже руководитель ООН признаёт, что конструкция устарела, почему за все эти годы изменить её так и не удалось? И главное кто и что все эти годы мешало ему начать её настоящую перестройку?
Но в итогн получается почти удивительная ситуация:
- Африка говорит: мы недостаточно представлены.
- Азербайджан говорит: ваши решения должны исполняться.
- Государства Евразии говорят: нужна другая система безопасности.
- Генеральный секретарь ООН признаёт: нынешняя конструкция отражает другой мир.
И всё это уже звучит практически одновременно.
От критики к предложению
Здесь появляется Беларусь. Александр Лукашенко в последние годы всё настойчивее говорит о необходимости нового устройства международных отношений, а белорусская дипломатия пытается придать этой идее более конкретную форму через проект Евразийской хартии многообразия и многополярности в XXI веке.
Можно соглашаться или спорить с Минском, но сама постановка вопроса заслуживает внимания. Речь идёт не о создании ещё одного военного блока и не о замене одного мирового лидера другим. Белорусская концепция строится вокруг другой идеи: если мир действительно стал многополярным, необходимо научиться сосуществовать государствам с различными политическими системами, культурными традициями и моделями развития, не пытаясь постоянно привести всех к одному образцу. Иными словами, многообразие предлагается рассматривать не как временную проблему, которую однажды удастся устранить, а как нормальное состояние современного мира.
В августе 2026 года министр иностранных дел Беларуси Максим Рыженков вновь развивал эту концепцию, связывая будущую евразийскую систему безопасности с необходимостью уменьшить зависимость региона от внешнего управления его безопасностью. Можно спорить с отдельными положениями этой концепции. Но трудно не заметить, насколько точно она попадает в нынешнюю международную дискуссию.
ШОС неожиданно становится лабораторией
И здесь особенно интересна роль Шанхайской организации сотрудничества. Когда ШОС только создавалась, мало кто рассматривал её как возможную площадку для разговора о мировом устройстве. Она решала значительно более конкретные вопросы региональной безопасности и сотрудничества.
Сегодня состав участников выглядит совершенно иначе. На саммите 2026 года за одним столом находились лидеры Беларуси, Индии, Ирана, Казахстана, Пакистана, России, Таджикистана, Узбекистана и других государств, а формат «ШОС плюс» ещё больше расширил круг участников. Это государства с совершенно разными политическими системами, религиями, интересами, отношениями с Западом и даже отношениями друг с другом.
И именно поэтому ШОС представляет особый интерес. Это не новый Варшавский договор. И пока совершенно не похоже, что организация способна или собирается превращаться в единый политический блок. Возможно, её значение как раз в другом.
Она показывает, что страны, которые не собираются становиться одинаковыми, всё-таки могут пытаться договариваться.
А это уже очень близко к главному вопросу будущего мирового порядка.
Но кто должен начать?
Здесь мы подходим к самой сложной части. Реформировать мировую систему должны государства. Но те государства, которые обладают в ней наибольшими возможностями, одновременно меньше других заинтересованы в радикальном изменении правил.
Пять постоянных членов Совета Безопасности обладают правом вето. Очень трудно представить себе политическую систему, участники которой добровольно отказываются от собственных привилегий просто потому, что мир стал другим.
Поэтому реформу ООН обсуждают десятилетиями. Но, возможно, мы слишком долго смотрели не в ту сторону.
А если новый порядок предложат не великие державы?
Мы привыкли представлять изменение мирового порядка как столкновение гигантов: США и Китай, Россия и Запад, НАТО и его противники. Но именно поэтому любая инициатива большой державы сразу воспринимается как часть геополитической борьбы.
А что, если импульс придёт совсем с другой стороны — от государств и регионов, которые не претендуют на мировое лидерство, но всё меньше готовы мириться с тем, что их реальный вес не соответствует их влиянию на принятие решений?
Африка требует полноценного представительства. Азербайджан — механизмов исполнения решений. Беларусь предлагает обсуждать правила многополярного мира. Казахстан давно продвигает идею региональной архитектуры безопасности. ШОС становится площадкой, где эти подходы могут встретиться. К этому кругу способны присоединиться государства Латинской Америки, Персидского залива, Южной и Юго-Восточной Азии. Пока это разные требования. Но вместе они уже начинают складываться в общую повестку.
Не разрушить ООН, а заставить её измениться
Новый мировой порядок вовсе не обязательно должен начинаться с разрушения старого. У ООН остаётся главное преимущество — глобальная легитимность, почти универсальное членство и огромный массив уже действующего международного права. Проблема не в самой Организации, а в том, что её нынешняя конструкция всё хуже соответствует изменившемуся миру.
Когда решения не исполняются, целые регионы считают себя недостаточно представленными, а право вето превращает противостояние великих держав в паралич Совета Безопасности, вопрос уже не в том, нужна ли ООН. Вопрос другой: какой должна стать ООН в новом мире?
Кто начнёт менять правила?
Мы начали этот цикл с вопроса, почему ООН постоянно заседает, а мир продолжает воевать. Затем попытались понять, почему мир изменился, а многие правила остались прежними. Теперь остаётся главный вопрос: кто способен начать их менять?
Возможно, это будет инициатива внутри самой ООН. Возможно, ШОС, Африканский союз или новая группа государств. Возможно, несколько региональных площадок постепенно соединят свои требования в общий проект.
Пока разные страны говорят о разных проблемах: одни — о представительстве, другие — об исполнении решений, третьи — о многополярности и новой системе безопасности. Но всё чаще эти голоса звучат в одном направлении.
И, возможно, новый мировой порядок начнёт формироваться не тогда, когда старый окончательно рухнет, а тогда, когда государства, давно недовольные его правилами, впервые попробуют действовать вместе.
Главный вопрос теперь не в том, нужно ли менять систему. Главный вопрос — кто первым сумеет собрать за одним столом тех, кто готов её менять, и предложит не очередную декларацию, а реальные правила нового мира.
PhD Юрий Бочаров, политолог, Изриаль
