Геополитика простыми словами
Европа готова платить за безопасность, но … на чьих условиях
Европа вооружается. Причём такими темпами, которых здесь не видели уже несколько десятилетий. В 2021 году все страны Евросоюза вместе тратили на оборону около €259 млрд в год. В 2026 году их совокупные национальные военные расходы должны достигнуть уже примерно €454 млрд — рост более чем на 75% всего за пять лет.
Но это деньги самих государств. Параллельно растёт и другая касса — непосредственно бюджет Евросоюза, которым управляют общеевропейские институты. В новом семилетнем бюджете ЕС на 2028–2034 годы объёмом почти €2 трлн Еврокомиссия предлагает выделить €131 млрд на оборону, безопасность и космос. Это примерно в пять раз больше, чем на аналогичные направления предусмотрено в нынешнем семилетнем бюджете ЕС.
Кроме того, отдельно действует программа SAFE на €150 млрд. И здесь речь вообще идёт уже не о бюджетных расходах, а о кредитах: Евросоюз занимает деньги на финансовых рынках, после чего передаёт их государствам на оборонные закупки на установленных Брюсселем условиях. В рамках более широкого плана Readiness 2030 Еврокомиссия рассчитывает в общей сложности создать возможности для мобилизации до €800 млрд дополнительных оборонных расходов.
На первый взгляд всё понятно. Война на Украине, напряжённые отношения с Россией, растущие сомнения в том, насколько долго США готовы оплачивать значительную часть безопасности Европы, заставляют европейские правительства искать деньги на собственную оборону. Если появилась новая угроза, приходится больше платить за безопасность.
Но когда речь заходит уже не о нескольких миллиардах, а о сотнях миллиардов евро, возникает совсем другой вопрос. Кто будет распоряжаться этими деньгами? Национальные правительства или Брюссель? Потому что деньги на оборону — это не только танки, ракеты и боеприпасы. Это заводы, десятки тысяч рабочих мест, налоги, кредиты и государственные заказы на многие годы вперёд.
И тогда разговор о безопасности неожиданно превращается в разговор о власти внутри самого Евросоюза.
А кто вообще командует Европой?
Здесь для начала стоит разобраться в устройстве ЕС. Евросоюз — не государство в привычном понимании. В нём остаются 27 суверенных стран со своими правительствами, парламентами и бюджетами. Главы государств и правительств собираются в Европейском совете и определяют общие политические направления. Министры государств заседают в Совете ЕС и вместе с Европарламентом принимают европейские законы. Более того, важнейший документ — семилетний бюджет ЕС — нельзя просто утвердить решением Еврокомиссии. Для него требуется единогласие всех государств-членов и согласие Европарламента.
Но между этими государствами находится ещё один уровень власти — Европейская комиссия. В ней 27 комиссаров, по одному от каждой страны, однако после назначения они должны представлять уже не свои национальные правительства, а общие интересы Евросоюза. Еврокомиссия официально считается политически независимым исполнительным органом ЕС. Именно она обладает практически монопольным правом предлагать новое европейское законодательство, управляет политикой ЕС, готовит бюджет и контролирует использование европейских денег.
И вот здесь произошла интересная историческая трансформация. Когда создавался общий европейский рынок, подобная надстройка была необходима. Нельзя было позволить Германии устанавливать правила для французов, а Франции — для итальянцев. Нужен был независимый арбитр, который следил бы за выполнением общих правил.
Но постепенно сфера этих общих правил расширялась. Сначала торговля и конкуренция, затем сельское хозяйство, экология, энергетика, транспорт, цифровая экономика, миграция, государственные субсидии, бюджетная дисциплина. После этого появились огромные программы поддержки и восстановления экономики, общие долговые инструменты, а теперь всё заметнее формируется и общеевропейская оборонная политика.
Независимый арбитр постепенно становился управляющим центром. Не потому, что однажды кто-то в Брюсселе совершил переворот, а потому, что каждая новая европейская программа требовала общих правил, а тот, кто контролировал правила, постепенно получал и всё больше политического влияния.
Теперь возник следующий этап. Брюссель всё активнее становится ещё и распределителем огромной общей кассы.
Кто будет распоряжаться сотнями миллиардов
Программа SAFE хорошо показывает, как работает новый механизм. Евросоюз занимает на финансовых рынках до €150 млрд, после чего предоставляет эти деньги государствам в виде долгосрочных кредитов на оборону, при этом контролирует, что не менее 65% стоимости компонентов в общем случае должно происходить из ЕС, Украины или определённых стран EEA/EFTA.
Логика Брюсселя понятна. Вместо того чтобы 27 государств отдельно покупали десятки разновидностей оружия, конкурировали между собой и зависели от внешних производителей, Европа хочет создать собственный крупный оборонный рынок и загрузить европейскую промышленность.
Но есть и вторая сторона. Если деньги занимает ЕС, правила определяет ЕС, национальные планы оценивает Еврокомиссия, а производителей допускают к финансированию по европейским критериям, то вместе с финансированием на уровень Брюсселя переходит и часть реальной власти.
И чем больше становится такая касса, тем важнее становится вопрос о том, кто сидит возле неё.
Богатые платят — и поэтому хотят решать
Особенно хорошо это понимают крупнейшие экономики Евросоюза. Германия в среднем в 2021–2025 годах перечисляла в бюджет ЕС около €34,4 млрд в год, Франция — примерно €26,1 млрд. Германия остаётся крупнейшим абсолютным плательщиком. Только в 2024 году она перечислила на европейский уровень примерно на €18 млрд больше, чем получила обратно.
При этом Германия сама резко увеличивает военные расходы. В 2026 году на оборону предусмотрено около €108,2 млрд — €82,7 млрд из обычного военного бюджета и ещё около €25,5 млрд из специального фонда Бундесвера. Уже на следующий год правительство предлагает новое существенное повышение.
Поэтому позицию Берлина нетрудно понять. Германия имеет собственные деньги, собственные оборонные предприятия и собственные политические интересы. Для неё возникает вполне естественный вопрос: если немецкий налогоплательщик уже перечисляет десятки миллиардов евро в общеевропейскую кассу, а немецкое правительство само способно потратить более €100 млрд на оборону, почему ещё большая часть решений должна перемещаться из Берлина в Брюссель?
У Франции похожая логика, хотя свои интересы. Военный бюджет страны на 2026 год предусматривает €57,1 млрд непосредственно по статье «оборона», а вся программа военных расходов на 2024–2030 годы первоначально составляла €413 млрд. В августе 2026 года к ней добавили ещё €36 млрд.
Это тоже огромный рынок. Франция располагает собственной авиационной, ракетной, судостроительной, электронной и ядерной промышленностью и совершенно не заинтересована в том, чтобы решения о будущих военных заказах постепенно перемещались туда, где Париж уже будет только одним из 27 участников.
Поэтому богатые страны вовсе не обязательно выступают против перевооружения Европы. Наоборот, Германия и Франция сами тратят на него огромные суммы. Спор начинается вокруг другого вопроса: кто будет управлять новым денежным потоком и предприятия какой страны получат заказы.
Не помощь, а кредит на вооружение
Здесь необходимо сделать одно важное уточнение, которое часто теряется за красивыми словами о «европейской помощи». €150 млрд программы SAFE — это не деньги, которые Брюссель раздаёт странам на перевооружение. Это кредиты. Еврокомиссия от имени Евросоюза сама выходит на финансовые рынки, занимает деньги, а затем передаёт их государствам-членам в долг. Максимальный срок такого займа может достигать 45 лет, а погашение основной суммы в некоторых случаях начинается после льготного периода.
Получается довольно интересная конструкция. Болгарии или Румынии не дарят несколько миллиардов евро на новую армию. Им предоставляют возможность занять эти деньги на более выгодных условиях, чем те, которые они зачастую смогли бы получить самостоятельно. Но возвращать кредит вместе со связанными с ним расходами всё равно придётся национальному государству и его налогоплательщикам.
При этом и потратить полученные деньги просто так нельзя. Государство сначала представляет Еврокомиссии оборонный инвестиционный план. Брюссель его оценивает, после чего Совет ЕС принимает решение о предоставлении кредита. Затем подписываются кредитное соглашение и отдельные операционные условия, которые определяют порядок выплаты траншей и контроль выполнения программы. Более того, деньги выдаются не просто на то оружие, которое национальное правительство решит купить где угодно. SAFE построен прежде всего вокруг совместных закупок и поддержки европейской оборонной промышленности.
Иными словами, государству говорят примерно следующее: мы поможем вам занять деньги дешевле и на долгий срок, но кредит будет выдан на определённые цели и расходовать его придётся по правилам, установленным на уровне Евросоюза.
Болгария: дали возможность занять — и определили правила
Для Болгарии подобная схема особенно показательна. По SAFE стране открыта возможность получить кредит примерно на €3,26 млрд. Для крупной европейской экономики это серьёзная, но вполне подъёмная сумма. Для Болгарии, весь объём государственных расходов которой в 2026 году составляет порядка €57 млрд, речь идёт уже о весьма заметном финансовом обязательстве.
Причём это именно новый долг. София получает возможность модернизировать армию сегодня, но расплачиваться за эти закупки ей придётся в последующие годы. Одновременно условия программы определяют, какие проекты могут финансироваться и каким требованиям должны соответствовать закупки.
На бумаге всё добровольно. Болгария вполне может сказать: спасибо, нам такой кредит не нужен, мы сами найдём деньги и сами решим, где покупать оружие. Но проблема заключается в том, что отношения Софии и Брюсселя давно не ограничиваются одним оборонным кредитом. Только по политике сплочения на 2021–2027 годы Болгария получает около €10,7 млрд европейского финансирования. Есть отдельно сельскохозяйственные фонды, программы восстановления, инфраструктурные и другие европейские деньги.
Юридически это разные программы, и отказ от SAFE сам по себе не означает автоматической потери сельскохозяйственных или региональных фондов. Но политически маленькая страна уже встроена в целую систему отношений с Брюсселем, где по каждому направлению существуют планы, критерии, согласования, проверки и условия получения очередных средств.
Поэтому свобода выбора Германии и свобода выбора Болгарии выглядят совершенно по-разному. Германия может отказаться от конкретной европейской программы и профинансировать значительную часть расходов самостоятельно. Болгарии такой конфликт обходится намного дороже.
Румыния: когда миллиарды становятся частью государственной политики
У Румынии ситуация ещё показательнее. По SAFE страна может получить почти €16,7 млрд кредитов на оборону. Это снова не подарок и не субсидия, а огромный долг, который должен быть направлен на утверждённые оборонные проекты и возвращён государством.
Одновременно Румыния получает десятки миллиардов евро по другим европейским программам. Только политика сплочения даёт около €31 млрд, план восстановления включает ещё примерно €28,5 млрд грантов и кредитов, а сельскохозяйственная политика предусматривает около €15 млрд.
Все эти суммы относятся к разным годам и разным программам, поэтому складывать их как единый чек из Брюсселя было бы неправильно. Но они показывают другое: европейские деньги превратились для страны из внешней помощи в один из постоянных элементов национальной экономической политики.
Вот поэтому формула «не хотите — не берите» в отношении таких государств выглядит несколько формально. Теоретически страна может выйти из любой отдельной программы. Практически отказ от целой системы европейского финансирования означал бы необходимость немедленно искать десятки миллиардов из других источников, урезать инвестиции или значительно увеличивать собственный долг.
Так возникает зависимость, для создания которой уже совершенно не требуется прямой приказ из Брюсселя.
На чем зарабатывает Брюссель
На первый взгляд SAFE напоминает банковскую схему: Евросоюз занимает деньги, после чего кредитует ими государства. Поэтому возникает логичный вопрос: получает ли Еврокомиссия прибыль на разнице между процентом, под который сама занимает, и тем процентом, который платят страны?
По действующим правилам — нет. Европейская система заимствований построена по принципу полного возмещения расходов без получения прибыли. Но отсутствие прибыли вовсе не означает отсутствия власти.
Главный ресурс Брюсселя здесь не процентная маржа, а сама роль финансового посредника. Евросоюз занимает деньги общей массой, а затем определяет, какие государства получат кредит, на какие проекты, при каких требованиях и каким образом будут выплачиваться следующие транши.
То есть Брюссель здесь не столько банкир, сколько распорядитель доступа к дешёвому финансированию.
Одна касса, разные интересы
Именно здесь становится понятнее нынешний конфликт внутри ЕС. Для Германии или Франции общеевропейские оборонные программы — это один из вариантов финансирования. У них есть собственные рынки капитала, крупные бюджеты и мощная оборонная промышленность. Они могут занимать самостоятельно и одновременно заинтересованы в том, чтобы многомиллиардные европейские заказы получали их предприятия.
Для Болгарии или Румынии европейский кредит имеет совсем другой вес. Возможность занять через ЕС несколько миллиардов или даже десятки миллиардов на длительный срок — серьёзное преимущество. Но вместе с преимуществом государство принимает и правила того, кто организовал финансирование.
Система устроена тоньше. Государство постепенно оказывается включено сразу в десятки европейских финансовых механизмов. По одним оно получает гранты, по другим — совместное финансирование, по третьим — дешёвые кредиты. Каждая программа имеет собственные условия, но регулирующий и контролирующий центр во многих случаях остаётся одним и тем же.
В результате маленькой стране уже трудно конфликтовать с этим центром не потому, что ей показывают бумагу с ультиматумом, а потому, что слишком большая часть её государственных инвестиций и возможностей развития завязана на отношения с общей европейской кассой.
И именно военное перевооружение резко увеличивает ставки. Раньше спор шёл преимущественно о дорогах, сельском хозяйстве, экологии и региональном развитии. Теперь к ним добавляются сотни миллиардов на оружие и оборонную промышленность.
Чем больше денег проходит через Брюссель, тем более влиятельным становится тот, кто определяет правила доступа к этим деньгам. И тогда старый спор о европейской интеграции приобретает совсем простой смысл: государства когда-то создали общую кассу для решения общих проблем, а теперь всё чаще выясняют, что вместе с кассой создали и отдельный центр власти.
Где заканчиваются условия и начинается давление
В Брюсселе подобный механизм называют финансовой обусловленностью. Деньги европейского налогоплательщика не должны раздаваться просто так, поэтому получатель обязан соблюдать определённые правила, проводить согласованные реформы и отчитываться о расходах. С этой логикой трудно спорить. Германия вполне обоснованно не хочет, чтобы её деньги бесконтрольно исчезали в бюджетах других стран.
Но проблема начинается тогда, когда вместе с финансовыми условиями государству начинают предъявлять уже политические. Получая европейские деньги, оно всё чаще обязуется не просто правильно их потратить, а провести согласованные с Брюсселем реформы — изменить правила государственного управления, судебную систему, энергетику, экологическую политику, бюджетные механизмы. Деньги выдаются траншами, и следующий платёж приходит только после того, как Еврокомиссия признает необходимые условия выполненными.
Получается довольно жёсткая конструкция: государство берёт деньги или кредит, возвращать которые в конечном счёте приходится его налогоплательщикам, но одновременно принимает и политические условия того, кто контролирует доступ к финансированию. Формально суверенитет никуда не исчезает и страна по-прежнему может сказать Брюсселю «нет». Только всё чаще такое «нет» означает одновременно отказ от миллиардов евро. Поэтому цена европейских денег постепенно измеряется уже не только процентами по кредиту — частью этой цены становится свобода проводить собственную политику.
С точки зрения Брюсселя это защита денег и общих европейских ценностей. С точки зрения национального правительства, особенно если оно зависит от европейских фондов, та же система может выглядеть уже как очень эффективный механизм политического давления.
Можно долго спорить, следует ли называть это шантажом. Но спор о словах мало что меняет. Реальный вопрос заключается в другом: насколько свободно государство способно отказаться от требований того, кто контролирует финансовый ресурс, без которого оно уже не может реализовать значительную часть собственных программ?
Для Германии конфликт с Брюсселем — это спор о деньгах и полномочиях. Для Болгарии или Румынии — уже вопрос устойчивости бюджета. Европейские миллиарды там встроены в инфраструктуру, сельское хозяйство, энергетику и государственные инвестиции. Если этот поток останавливается, дыру приходится закрывать новыми долгами, урезанием расходов или замораживанием проектов.
Поэтому формально сказать Брюсселю «нет» может любая страна. Но цена этого «нет» разная. Германия может пережить спор за счёт собственных ресурсов. Для более слабой экономики такой конфликт способен быстро превратиться в рост долга, бюджетный кризис и удар по правительству вплоть до его смены.
Вооружение, которое должно было объединить
Именно военное перевооружение резко повышает ставки в старом европейском споре: кто в конечном счёте распоряжается деньгами — национальные правительства или Брюссель, и насколько государство вообще может сказать «нет», если значительная часть его финансирования зависит от решений европейского центра.
Пока речь шла о дорогах, сельском хозяйстве, экологии или региональных программах, конфликты между Брюсселем и национальными правительствами можно было годами прятать за сложными бюджетными формулами и бесконечными переговорами. Но оборона — совсем другое дело. Здесь речь идёт уже о сотнях миллиардов евро, огромных государственных долгах, десятилетних контрактах, загрузке заводов и десятках тысяч рабочих мест.
И тут интересы стран начинают расходиться особенно заметно. Германия и Франция готовы больше тратить на оборону, но хотят, чтобы эти деньги работали прежде всего на их промышленность, и чтобы ключевые решения оставались в Берлине и Париже. Страны Восточной Европы заинтересованы в дешёвых европейских кредитах, потому что самостоятельно привлечь такие суммы им значительно труднее. Но вместе с деньгами они получают условия, ограничения и всё большую зависимость от решений Брюсселя. А сама Еврокомиссия заинтересована в другом — чтобы всё большая часть оборонных расходов проходила через общеевропейские механизмы, поскольку вместе с общей кассой растёт и влияние самого европейского центра.
В результате получается парадокс. Угроза, которая должна была объединить Европу, одновременно усиливает её внутренние противоречия. Все могут соглашаться с тем, что вооружаться необходимо, но совершенно не обязаны соглашаться с тем, кто должен за это платить, кто будет брать кредиты, кто определит условия и, наконец, чьи заводы получат многомиллиардные заказы.
Поэтому сегодняшний спор вокруг европейского перевооружения — это уже не только спор о России, Украине или будущем НАТО. Это спор между национальными столицами за деньги и промышленность, между богатыми донорами и более бедными получателями европейских средств, а одновременно — спор всех них с Брюсселем за право определять, куда дальше будет двигаться сам Евросоюз.
Чем больше денег Европа будет направлять на оборону, тем острее станет этот конфликт. Богатые страны будут всё настойчивее требовать контроля над тем, куда уходят их средства. Более слабые экономики будут всё сильнее зависеть от общей европейской кассы. А Брюссель будет стремиться сохранить за собой право устанавливать правила доступа к ней.
Получается, что программа масштабного перевооружения, задуманная как средство укрепления Европы, вполне может дать и обратный политический эффект. Она не создаёт автоматически европейского единства. Наоборот, огромные военные расходы всё отчётливее показывают, насколько различаются интересы государств, которые входят в Евросоюз, и интересы политического центра, который они когда-то создали для управления этим союзом.
И потому главный вопрос ближайших лет заключается уже не только в том, сколько оружия сможет произвести Европа. Не менее важно другое: сможет ли она договориться между собой о том, кто будет платить за это оружие, кто получит эти деньги, и кто в конечном счёте будет принимать решения.
И здесь возникает совершенно другой вопрос: кто в результате будет командовать самой Европой — национальные столицы или центр, который они когда-то сами создали для обслуживания общего союза?
PhD Юрий Бочаров, политолог, Израиль
