Ночные взрывы в Тегеране, стрельба по судоходству, американская морская блокада, внутренняя борьба в иранской верхушке и дипломатия последнего шанса через Пакистан — все это уже не похоже на обычной региональный кризис. Вопрос теперь не в том, есть ли война. Вопрос в том, перешла ли она ту грань, за которой ее уже нельзя будет назвать локальной.
В ночь на четверг, 23 апреля, в восточной и западной частях Тегерана вновь были слышны многочисленные взрывы. По сообщениям очевидцев, речь шла не просто о разовых хлопках, а о серии звуков, похожих на работу систем противовоздушной обороны. Сообщения поступали из района Пардис на востоке столицы и из западных кварталов, включая Читгар. Похожие сообщения о взрывах и работе ПВО в Тегеране и его окрестностях в последние недели действительно фиксировались неоднократно, в том числе Iran International.
На этом фоне Корпус стражей исламской революции вновь дал понять: Тегеран не считает, что идет к разрядке. Напротив, иранская силовая машина демонстрирует готовность к «операциям-сюрпризам», которые, по ее логике, должны выйти за рамки расчета противника. Иными словами, Иран уже разговаривает не языком деэскалации, а языком внезапности. Эта риторика опасна не тем, что звучит грозно. Опасна она тем, что почти всегда предшествует новым ударам. Часть этих оценок напрямую следует из присланного вами материала, где подчеркивается переход контроля в сторону силового крыла и логика «переговорной ловушки».
Но главная проблема даже не в ночных взрывах над Тегераном. Главная проблема в том, что почти все линии кризиса сегодня развиваются одновременно: военная, морская, дипломатическая, внутрииранская и глобально-энергетическая. А это и есть классический признак перехода от «одной войны» к большой многоуровневой конфронтации.
Когда война уже идет, но ее еще не называют мировой
На бумаге все еще существуют перемирие, переговорные треки, посредники и дипломатические окна. В реальности картина иная. США, по сообщениям AP, на прошлой неделе объявили морскую блокаду иранских портов после неудачи переговоров, а уже 22 апреля стало известно об обстреле и захвате судов в Ормузском проливе со стороны Ирана.
Так Reuters со ссылкой на источники сообщает, что американские военные за последние несколько дней перехватили как минимум три танкера в водах Азии, которые шли под иранским флагом. Корабли ВМС США перенаправляют их, отводя от прибрежных вод Индии, Малайзии и Шри-Ланки, чтобы не дать дойти до портов назначения. Один из собеседников агентства объяснил, что американские военные стремятся перехватывать иранские суда подальше от Ормузского пролива, чтобы не подорваться на плавучих минах во время проведения морских операций.
То есть фронт теперь проходит не только через небо над Ираном и Израилем, но и через морские коммуникации, по которым идет значительная часть мировой нефти. Именно поэтому нынешняя эскалация уже бьет не только по участникам конфликта, но и по глобальному рынку, логистике и политике союзов. Закрытие Ормуза начало давить на мировые рынки и союзников Вашингтона, а сама борьба вокруг пролива стала не эпизодом, а центральным узлом всей войны.
Если перевести это на простой язык, получается жесткая формула: пока в небе звучат взрывы, на море уже идет борьба за контроль над мировым энергопотоком. А значит, война выходит за пределы регионального театра.
Тегеран: столица под ударами — и режим, разрываемый изнутри
Еще опаснее то, что Иран сейчас выглядит не как единый центр принятия решений, а как система с несколькими competing центрами власти. Вспомним, как министр иностранных дел Аббас Аракчи пытался демонстрировать открытость Ормузского пролива и сигнализировать о готовности к проходу судов, но почти сразу был публично дезавуирован, а жесткая линия КСИР фактически взяла верх.
Иранское агентство Tasnim раскритиковало Аракчи за «создание неясностей» — и пролив фактически закрылся снова. Это были признаки «разброда и шатаний» внутри Ирана. Ясно, что новый верховный лидер Моджтаба Хаменеи, который не появлялся публично с момента ранения в ходе мартовских ударов, не является мощной консолидирующей фигурой, а его фигурой как фиговым листом КСИР прикрывает все свои решения.
Хотя по данным Института изучения войны, за последние несколько дней произошел драматический сдвиг: командующий КСИР генерал Ахмад Вахиди и его окружение фактически установили контроль как над военными операциями, так и над дипломатией Ирана. Прагматики в лице Аракчи и Галибафа оказались отстранены от принятия решений.
Это означает следующее: даже если формально дипломатия еще существует, политический центр тяжести уже сместился к тем, кто заинтересован не в сделке, а в управляемой эскалации. А это самая плохая новость из всех возможных. Потому что в таких системах война продолжается не тогда, когда ее хотят все, а тогда, когда ее уже не могут остановить даже те, кто против.
Пакистан — последний мост, по которому еще можно выйти из пропасти
В этой истории есть почти драматургический парадокс. Последний рабочий канал деэскалации — не ООН, не Европа и даже не арабские посредники, а Пакистан. Именно Исламабад стал уникальным посредником. У него есть общая граница с Ираном, связи с монархиями Залива, контакт с Китаем и возможность говорить с Вашингтоном на особом уровне. Именно там был выстроен «исламабадский процесс», а 8 апреля удалось добиться двухнедельного перемирия.
Даже западные источники сейчас подтверждают, что пакистанское направление остается главным дипломатическим треком: и CBS, и другие американские медиа сообщают о неопределенности вокруг новых переговоров в Исламабаде и о продлении ceasefire по просьбе Пакистана.
Но именно здесь и возникает самая мрачная развилка. Чтобы переговоры работали, обе стороны должны хотя бы временно притормозить. А сейчас все устроено наоборот: Вашингтон не хочет выглядеть слабым, Тегеран не хочет выглядеть уступчивым, а КСИР не хочет отдавать инициативу дипломатам. Аналитики назвали это «переговорной ловушкой», когда сигналы к диалогу сопровождаются действиями, делающими сам диалог почти невозможным.
Море, нефть и мины: почему это уже касается всех
Ормузский пролив давно был символом уязвимости мирового рынка. Но сегодня он снова стал его нервом. The Washington Post со ссылкой на данные, озвученные Пентагоном на закрытом брифинге Конгресса, сообщает, что разминирование Ормуза может занять до шести месяцев. Это означает, что даже если завтра стороны формально согласятся на новую паузу, последствия уже будут жить своей собственной жизнью.
Именно здесь начинается тот уровень кризиса, который уже трудно называть «очередным обменом ударами». Когда под угрозой находятся морские коммуникации, энергоносители, цепочки поставок и безопасность сразу нескольких регионов, война перестает быть чисто ближневосточной. Она начинает расползаться по миру через цены, страховые ставки, военно-морское присутствие, политическое давление и риск втягивания новых игроков.
Так началась ли уже Третья – хотя пока и не мировая ,но война
Если понимать Третью мировую как формальное столкновение десятков государств с объявленными фронтами — нет, до этой точки мир пока не дошел.
Но если понимать ее как процесс расползания одной региональной войны в систему глобального военно-политического, морского, энергетического и дипломатического кризиса — тогда опасный ответ звучит иначе: она уже началась как механизм, но еще не оформлена как название.
Именно в этом сегодня и состоит подлинная угроза. Мир может проснуться не в момент, когда кто-то официально объявит мировую войну, а в момент, когда будет уже поздно спорить о терминах. Ночные взрывы в Тегеране, борьба за Ормуз, удары по судоходству, американская блокада, силовой захват иранской дипломатии КСИР и хрупкая пакистанская медиация — все это уже элементы одной большой воронки.
И потому сегодня, пожалуй, точнее всего звучит не вопрос «когда начнется Третья мировая?», а другой: не пропустили ли мы уже тот момент, когда она перестала быть угрозой и стала процессом?
Главный вывод сегодня предельно жесток: сил для новой войны у сторон более чем достаточно. Иран, вопреки официальной риторике Вашингтона, сохранил значительную часть ракетного и морского потенциала. США подводят к региону третий авианосец — его прибытие ожидается через 3–4 дня. Вот вам и новая точка отсчета. Это не просто военный жест, а временной коридор, в течение которого Вашингтон, похоже, снова растягивает переговорный процесс. И возникает главный вопрос: чего именно ждут в Белом доме? Того, что в Тегеране окончательно определятся, кто принимает решения? Или того, что к линии конфронтации окончательно подтянутся реваншисты, готовые сорвать паузу и вернуть войну в горячую фазу?
А значит, впереди у региона все та же развилка: реваншисты, превентивный удар или новые переговоры. Но беда в том, что ни один из этих путей пока не выглядит дорогой к устойчивому миру.
Урий Бенбарух
