Старый порядок треснул, а новый ещё не появился.
Последние годы, а точнее события заставляют задуматься о миропорядке даже тех, кто никогда не интересовался политической философией.
Мы живём в мире, который после Второй мировой войны создавался как система предотвращения новых глобальных конфликтов. Для этого появились Организация Объединённых Наций, международные суды, институты коллективной безопасности, десятки соглашений и организаций, которые должны были гарантировать мир, развитие и сотрудничество между государствами.
Предполагалось, что распространение демократии, международного права и экономической взаимозависимости постепенно сделает войны исключением, а не правилом.
Что-то сломалось в международном порядке.
Но если честно посмотреть вокруг, возникает вопрос: действительно ли эта система работает так, как задумывалось?
Сегодня Ближний Восток вновь находится в центре вооружённого противостояния. Мир обсуждает не только очередную войну, но и угрозу появления ядерного оружия у государств, которые открыто говорят о возможности уничтожения других государств. Терроризм никуда не исчез. Миллионы беженцев из Африки и Ближнего Востока продолжают менять политическую и социальную карту Европы. Многие страны Африки остаются в состоянии хронической бедности и гуманитарных кризисов.
При этом международные организации проводят бесконечные заседания, принимают резолюции, публикуют заявления, создают комиссии и рабочие группы. Но всё чаще возникает ощущение, что за внешней активностью скрывается неспособность влиять на реальные процессы.
Бюрократия научилась прекрасно демонстрировать работу, осваивать бюджеты и производить документы, однако мир от этого не становится безопаснее. Последние разоблачения вокруг американских программ международной помощи лишь подтвердили то, о чём многие давно догадывались: миллиарды долларов уходили на содержание огромной индустрии грантов, консультантов, активистов и подрядчиков, которая научилась великолепно осваивать деньги налогоплательщиков, но значительно хуже — решать реальные проблемы мира. В итоге отчётов становилось больше, а вот мира, стабильности и развития — почему-то нет.
НАТО. Каждый сам за себя или за деньги ?
Особенно заметно это становится в моменты серьёзных кризисов. Когда возникает реальная угроза большой войны, выясняется, что многие союзы, десятилетиями считавшиеся незыблемыми, оказываются значительно менее устойчивыми, чем казалось.
Возьмём НАТО. На протяжении десятилетий миру объясняли, что это не просто военный блок, а основа коллективной безопасности западного мира. Его главным создателем, гарантом и основным финансистом выступали Соединённые Штаты. Однако, как только возникла перспектива серьёзного конфликта вокруг Ирана с риском масштабной войны на Ближнем Востоке, оказалось, что многие союзники вовсе не готовы разделять ответственность и возможные последствия.
Фактически ряд европейских государств , словами Макрона дали понять: это не наша война, мы за нее не голосовали.
Но тогда возникает простой вопрос. Если крупнейший военный союз современности не готов выступать единым фронтом в момент, когда один из его лидеров говорит о серьёзной угрозе международной безопасности, то для чего этот союз вообще создавался?
Более того, вся эта история неожиданно показала ещё одну проблему, о которой на Западе предпочитают говорить значительно реже.
Когда речь идёт о российско-украинском конфликте, НАТО и ведущие страны альянса демонстрируют практически неограниченную вовлечённость. Поставляются вооружения, выделяются десятки и сотни миллиардов долларов, принимаются политические решения, вводятся санкции, проводятся саммиты и создаются новые программы поддержки.
Но при этом возникает неудобный вопрос. Если речь идёт о коллективной безопасности ЕС, как об этом постоянно заявляют в НАТО, то почему воюют в основном украинцы? Если это общая борьба за безопасность Запада, почему западные армии не участвуют в ней напрямую?
Получается довольно странная конструкция. Более того, значительная часть поставок вооружений осуществляется не бесплатно. Военные заказы получают крупнейшие оборонные корпорации, оборонная промышленность наращивает производство, а бюджеты во многих странах достигают рекордных показателей.
И тогда возникает ещё один неприятный вопрос. Не превращается ли современная система коллективной безопасности в систему, которая умеет зарабатывать на войнах значительно лучше, чем предотвращать их?
Ведь если крупнейшие военные союзы мира оказываются эффективнее в финансировании конфликтов, чем в их предотвращении, то, возможно, кризис переживает не отдельная политика и не отдельный конфликт. Возможно, кризис переживает сама модель мирового порядка, созданная после Второй мировой войны.
И тогда становится очевидным, что проблема может заключаться не в отдельных политиках и отдельных конфликтах, а в самой конструкции современного мирового порядка.
Демократия как универсальный ответ?
На протяжении десятилетий человечеству предлагалась достаточно простая формула. Считалось, что существует универсальная модель развития общества, которая рано или поздно должна стать образцом для всех государств. Предполагалось, что распространение демократии автоматически приведёт к росту благосостояния, укреплению правопорядка, снижению конфликтности и повышению качества жизни.
Однако реальность оказалась значительно сложнее. Если демократия является универсальным решением, почему количество конфликтов в мире не уменьшается? Почему многие демократические государства продолжают сталкиваться с серьёзными экономическими и социальными проблемами? Почему значительная часть авторитарных государств демонстрирует более высокие темпы развития инфраструктуры, промышленности, технологий и государственного управления?
Достаточно посмотреть на современные миграционные потоки, чтобы увидеть один из главных парадоксов нашего времени. Миллионы людей из Африки и Ближнего Востока стремятся попасть в Европу. Обычно это объясняют поиском безопасности и лучшей жизни. Но , если честно, привлекательность Европы связана не только со свободами и демократическими институтам, а с мощной системой социальных гарантий и поддержки. То есть здесь можно не работать , а есть и размножаться за счет ЕС.
Но тогда возникает другой вопрос. Почему многие предприниматели, инвесторы, инженеры и специалисты в области высоких технологий всё чаще выбирают для жизни и работы государства Персидского залива?
Почему люди, обладающие капиталом, знаниями и востребованными компетенциями, нередко предпочитают переезжать не в самые демократические страны мира, а в государства, которые принято называть авторитарными?
Возможно, потому что люди голосуют не политическими теориями, а собственными интересами. Одни ищут защиту и настоящий уют. Другие — безопасность и конфорт . Третьи — возможности для бизнеса и профессионального роста.
И всё это заставляет задать простой, но неудобный вопрос: действительно ли существует одна универсальная модель общества, одинаково подходящая для всех стран и народов? Или реальная жизнь давно оказалась значительно сложнее политических теорий?
Я не утверждаю, что демократия плоха. Но всё чаще возникает вопрос: почему демократическая модель объявляется единственно правильной для всех без исключения народов и государств?
Почему так редко учитываются исторические традиции, культурные особенности, религиозные различия, уровень развития общества и специфика национального опыта?
Ведь мир никогда не был одинаковым. Израиль не похож на Швецию. Индия не похожа на Францию. Саудовская Аравия не похожа на Канаду. Китай не похож на Германию. Почему же политическая модель должна быть одинаковой для всех?
Тем более что сама современная демократия всё чаще вызывает вопросы. Избирательные кампании в крупнейших государствах мира стоят сотни миллионов и даже миллиарды долларов. Политический успех всё сильнее зависит от финансовых ресурсов, медиавлияния и технологических возможностей.
Поэтому возникает неудобный вопрос. Если для победы на «демократических» выборах необходимы огромные деньги, то насколько демократическими остаются такие выборы? И если политическая конкуренция всё больше превращается в соревнование финансовых возможностей, то не превращается ли демократия постепенно в другую форму власти элит?
Мир меняется быстрее, чем политические системы
Есть ещё одна проблема, о которой пока говорят значительно меньше. Мы вступаем в эпоху искусственного интеллекта. Нас регулярно пугают сценариями из научной фантастики, в которых машины начинают контролировать человека. Нам рассказывают о роботах, способных заменить людей на работе. Мы видим волны сокращений и автоматизации по всему миру.
Но одновременно происходит и другое. Мы уже не можем отказаться от технологий, которые постепенно становятся основой нашей повседневной жизни. Очередь в больницы. Ссуды в банке. Билеты в аэропорты и номера в Гостинице. Государственные услуги. Муниципальные сервисы. Полиция. Системы безопасности и социальные сети. Финансовый контроль.
Практически все ключевые сферы современной жизни всё глубже зависят от цифровых платформ, алгоритмов и систем анализа данных. Именно поэтому главный вопрос заключается не в том, придут ли технологии в политику.
Хотя если честно и я как политтехнолог, это могу заявить — они уже пришли. Гораздо важнее другое. Кто будет контролировать эти технологии? И в чьих интересах они будут использоваться?
Самое любопытное состоит в том, что как демократические, так и авторитарные государства начинают использовать практически одинаковые инструменты цифрового управления.
Государство собирает данные. Государство анализирует данные. Государство прогнозирует поведение граждан. Государство создаёт цифровые сервисы и механизмы контроля. Разница зачастую заключается лишь в объяснении.
В одном случае это называют заботой о гражданине. В другом — обеспечением безопасности государства. Но сами технологии становятся всё более похожими.
Поэтому, возможно, главный спор XXI века будет проходить уже не между демократией и автократией в привычном понимании этих слов. Возможно, человечество будет выбирать между различными моделями цифрового государства.
Несколько мыслей вместо выводов
Я не предлагаю готовых решений. Я не пишу политическую программу. Я не утверждаю, что знаю ответы на все вопросы. Но чем больше я наблюдаю за происходящим в Израиле, на Ближнем Востоке и в нашем беспокойном мире, тем чаще задаюсь несколькими простыми вопросами.
А что, если человечеству пора отказаться от идеи единственной правильной модели развития?
А что, если устойчивый мировой порядок невозможен без признания права разных государств и разных цивилизаций выбирать собственный путь?
А что, если многополярный мир является не угрозой, а естественным этапом развития человечества, в котором несколько центров силы вынуждены договариваться друг с другом, а не навязывать свою волю остальным?
А что, если главным критерием оценки государства в XXI веке станет не название политического режима, а его способность обеспечивать безопасность, развитие, справедливость и достойную жизнь своих граждан?
И наконец, а что, если искусственный интеллект и цифровое управление постепенно изменят саму природу государства настолько, что привычный спор между демократией и автократией потеряет своё прежнее значение?
Возможно, я ошибаюсь. Возможно, многие читатели со мной не согласятся.
Но мне кажется, что сегодня мы слишком много говорим о текущих конфликтах и слишком мало обсуждаем тот мир, который возникает у нас на глазах.
Мы спорим о последствиях. Но редко говорим о причинах.
Мы обсуждаем очередную войну. Но почти не обсуждаем правила мира, который должен прийти после неё.
Поэтому я хочу закончить этот текст не выводом, а приглашением к разговору. Неужели всё это волнует только меня?
Неужели только мне кажется, что мир подошёл к границе больших перемен? И если эти перемены действительно неизбежны, то каким мы хотим видеть мир через двадцать или тридцать лет?
И какое место в этом мире хотим занять мы сами — здесь, в Израиле?
Юрий Бочаров, политолог, Израиль
