Неудобные вопрос к германскому правительству.
Сегодня в Германии продолжается судебное разбирательство по одному из самых громких уголовных дел последних лет — делу о подрыве газопроводов «Северный поток». Немецкая Генеральная прокуратура предъявила обвинение гражданину Украины Сергею Кузнецову, которого следствие считает одним из координаторов операции.
Напомним , что летом прошлого года он был задержан итальянскими карабинерами в провинции Римини на основании выданного Германией Европейского ордера на арест (European Arrest Warrant, EAW). Задержанный после года тюрьмы в Испании и попыток его адвокатов избежать экстрадиции, был выдан германским властям и сейчас находится под стражей. По сообщениям его итальянского адвоката, Кузнецов был очень разочарован тем, что украинские власти практически никак его не поддержали. Адвокат даже говорил журналистам, что его клиент считает себя «козлом отпущения». При этом защитник высказывал мысль: если его подзащитный действительно был действующим военнослужащим и выполнял приказ, то государство должно было хотя бы подтвердить его статус. Но Украина сделала вообще вид, что не понимает о чем идет речь.
И здесь возникает сразу первый вопрос. Ведь Кузнецов явно знал, что немецкая прокуратура уже несколько лет последовательно устанавливает участников операции, почему он продолжал свободно перемещаться по странам Евросоюза? Почему он был уверен, что следствие не сможет выйти именно на него? Или же считал, что политические обстоятельства защитят его от экстрадиции? Пока ответы на эти вопросы отсутствуют, но сами они заслуживают внимания не меньше, чем технические детали самой диверсии.
Но более существенные вопросы, вызывает позиция Германии.
Почему правда о взрыве может быть опаснее самого взрыва
Сегодня в Германии фактически начинается финальная стадия расследования по делу о подрыве газопроводов «Северный поток». Немецкая прокуратура ведёт дело серьёзно: есть подозреваемые, есть международные ордера, есть задержания, есть экстрадиция, есть обвинения. То есть с юридической точки зрения Германия показывает: это преступление, совершённое против критически важной инфраструктуры страны, и виновные должны предстать перед судом.
Но именно здесь и возникает главный вопрос. Как получилось, что событие, которое изменило всю энергетическую карту Европы, ударило по экономике Германии, изменило баланс сил внутри Евросоюза и фактически перестроило систему поставок газа на континент, рассматривается почти исключительно как уголовное дело? Почему речь идёт о группе исполнителей, о яхте, водолазах, взрывчатке, но почти не говорится о политической логике этого события?
И этот вопрос и заставил меня попытаться взглянуть на всю историю не только с юридической, но и с геополитической точки зрения.
Я не утверждаю, что знаю, кто именно стоял за подрывом. Я не располагаю материалами следствия и не претендую на роль суда. Но как журналист-исследователь и политический аналитик я пытаюсь понять не только то, кто нажал на кнопку, а кому и почему такое развитие событий могло быть выгодно.
Потому что «Северный поток» был не просто газопроводом. Это был стратегический транспортный коридор. Раньше войны велись за территории. Потом — за сырьё и энергоресурсы. Сегодня всё чаще борьба идёт за энерго маршруты, коридоры, узлы распределения и контроль над потоками. Кто контролирует коридор, тот контролирует не только товар, но и политическую зависимость других стран.
Именно поэтому «Северный поток» давал Германии особое положение в Европе.
Германия: потерянный энергетический центр Европы
Для Германии «Северный поток» был намного больше, чем способом получать российский газ. Он превращал Берлин в главный энергетический узел Европейского союза.
В 2021 году Россия поставила в Европейский союз около 155 млрд кубометров природного газа. Это составляло примерно 45% всего газового импорта ЕС и почти 40% общего потребления газа в Евросоюзе. При этом ключевая часть этого потока шла именно через Германию. Только по газопроводу «Северный поток — 1» в 2021 году было поставлено около 59,2 млрд кубометров газа. Это почти 38% всех российских газовых поставок в ЕС за тот год.
Таким образом, Германия была не просто потребителем, а одним из центров перераспределения энергетических потоков. Вокруг дешёвого газа строилась конкурентоспособность немецкой промышленности, химии, машиностроения, металлургии, всего экспортного механизма страны.
После подрыва «Северного потока» Германия лишилась этой опоры. Формально речь идёт о разрушении трубопровода. Фактически — о подрыве одной из основ немецкой экономической модели последних десятилетий.
И вот здесь возникает первый парадокс. Если удар был нанесён по стратегическому положению Германии, почему немецкая политика так осторожна в оценках? Почему прокуратура работает, но политический класс не стремится превращать это дело в большую дискуссию о том, кто выиграл от разрушения немецкого энергетического коридора?
На мой взгляд, ответ может быть простым: потому что такая дискуссия слишком опасна для самой Германии.
Украина: понятный мотив, но неудобная реальность
Для Украины «Северный поток» всегда был враждебным проектом. Он уменьшал значение украинской газотранспортной системы, ослаблял транзитную роль Киева и усиливал прямую энергетическую связь России с Германией. С украинской точки зрения, этот газопровод был не просто экономическим проектом, а элементом российско-германского обхода Украины.
Поэтому можно понять, почему в украинской логике уничтожение такого объекта могло восприниматься как удар по российским возможностям и как устранение важного инструмента влияния Москвы на Европу.
Однако Украина не могла не учитывать и другую сторону вопроса: фактически такой удар наносил серьёзный ущерб экономическим интересам Германии — главной экономики и политического локомотива Евросоюза. Если после окончания войны немецкое общество начнёт подробно анализировать последствия этой диверсии, вопросы могут возникнуть не только к собственному правительству, но и к действиям украинской стороны, в защиту которой они так долго вкладывались.
Но одно дело — политический мотив. Другое дело — техническая реализация. Подрыв глубоководной инфраструктуры в Балтийском море требует подготовки, оборудования, специалистов, логистики, прикрытия и понимания морской среды. Поэтому версия о том, что всё это было сделано небольшой группой исключительно по собственной инициативе, выглядит для меня слишком узкой для события такого масштаба.
Да, уголовное дело может идти против конкретных исполнителей. Но политический аналитик обязан задать другой вопрос: могли ли исполнители действовать в более широкой системе интересов, где одни хотели удара по России, другие — ослабления Германии, третьи — перестройки энергетического рынка Европы?
И тут на сцену выходит сразу ряд интересантов.
Великобритания: кому было выгодно ослабление оси Берлин — Москва?
Особое место в этой логике занимает Великобритания.
После выхода из Евросоюза Лондон оказался вне формальной европейской конструкции, но при этом не отказался от стремления влиять на европейскую политику. Более того, война в Украине дала Великобритании возможность снова заявить о себе как об одной из ключевых военно-политических держав Европы.
Если вспомнить, то именно Великобритания с самого начала заняла одну из самых жёстких позиций в отношении России. Именно Лондон активно поддерживал Киев, подталкивал к продолжению сопротивления, демонстрировал готовность быть главным военным союзником Украины. В этом смысле ослабление старой связки Берлин — Москва вполне укладывалось в стратегические интересы Британии.
Я не утверждаю, что Великобритания организовала подрыв «Северного потока». Но есть одно обстоятельство, которое заставляет меня задуматься. Уже в ходе дальнейшего развития российско-украинского конфликта именно морское направление стало одной из наиболее успешных сфер украинских операций. Морские беспилотники, специальные средства поражения, диверсионные операции против кораблей и объектов Черноморского флота продемонстрировали высокий уровень подготовки и планирования. При этом хорошо известно, что Великобритания была одним из ключевых партнёров Украины в развитии военно-морских возможностей, подготовке личного состава и поставках отдельных видов вооружений.
Великобритания традиционно считается одной из ведущих мировых морских держав, десятилетиями развивавшей технологии специальных операций на море и обладающей богатым опытом действий военно-морского спецназа, то её экспертные возможности в этой сфере объективно значительно выше, чем у большинства европейских государств.
Именно поэтому можно предположить, что кому-либо потребовалась столь сложная подводная операция, кто в западном мире в принципе обладал необходимыми знаниями, опытом и технологиями для её планирования? Я не даю ответа на этот вопрос. Я лишь считаю, что он заслуживает обсуждения наряду с анализом политических интересов различных государств.
При этом, как обычно «говорят следователи» у Великобритании был и свой мотив- экономический. Почему? Потому что это ослабляло Германию как самостоятельный энергетический центр Европы. Это разрушало многолетнюю экономическую основу немецко-российского взаимодействия. Это делало невозможным быстрый возврат к прежней модели: Россия поставляет дешёвый газ, Германия строит на этом промышленное преимущество, а остальная Европа вынуждена учитывать особый статус Берлина.
После уничтожения газопровода такой возврат стал почти невозможен. Даже если завтра война закончится, то восстановление доверия, инфраструктуры и прежней энергетической схемы займет годы. А значит, Европа уже вынуждена жить в новой энергетической реальности.
США: экономическая выгода и политическая осторожность
Позиция США в этой истории также двойственна. С одной стороны, Вашингтон много лет выступал против «Северного потока — 2». Американцы прямо говорили, что этот проект усиливает зависимость Европы от России. При этом США явно были заинтересованы в расширении поставок своего сжиженного природного газа в Европу.
После подрыва газопроводов Европа действительно стала гораздо сильнее зависеть от СПГ, в том числе американского. Поэтому экономически США оказались среди тех, кто выиграл от новой энергетической конфигурации.
Но здесь возникает вопрос: почему, если верить ряду публикаций, американские спецслужбы якобы предупреждали Киев не проводить операцию?
Возможны разные объяснения. Первое: США действительно опасались неконтролируемой диверсии против инфраструктуры союзной Германии. Одно дело — политически бороться против проекта. Другое дело — допустить взрыв на дне Балтийского моря, который может вызвать кризис внутри НАТО и Евросоюза.
Второе: Вашингтон мог понимать выгоду от исчезновения «Северного потока», но не хотел быть связанным с самой операцией. В таком случае публичное или закрытое предупреждение могло служить способом создать дистанцию: мы знали, мы предупреждали, мы не санкционировали.
Я не берусь утверждать, какой вариант верен. Но как аналитик я вижу противоречие: стратегический результат оказался выгоден США, однако политическая ответственность за такую операцию была бы для Вашингтона крайне опасной.
При этом хотел бы обратить внимание, на следующий факт, в последние годы в западной прессе неоднократно появлялись сообщения о намерении американских инвесторов приобрести инфраструктуру «Северного потока» после окончания войны. Основная идея этих проектов заключается не столько в покупке самого газопровода, сколько в получении контроля над одним из важнейших энергетических коридоров между Россией и Европой.
Если подобные планы когда-либо будут реализованы, это станет ещё одним подтверждением того, что в современной геополитике борьба всё чаще идёт не только за ресурсы, но и за контроль над маршрутами их поставки.
Норвегия: тихий победитель новой энергетической карты
Норвегия в этой истории выглядит менее громко, но её роль нельзя недооценивать.
После разрушения «Северных потоков» значение норвежского газа для Европы резко выросло. Норвегия стала одним из ключевых поставщиков трубопроводного газа в ЕС. Для европейцев это выглядело безопаснее, чем зависимость от России, и стабильнее, чем полная ставка на СПГ.
При этом стоит помнить: Норвегия не просто укрепила своё политическое значение, она очень неплохо заработала на европейском энергетическом кризисе. На фоне энергетического кризиса стоимость газа в Европе резко выросла, и именно это принесло Норвегии рекордные доходы. Стоимость норвежского экспорта природного газа в 2022 году достигла 1 357 млрд норвежских крон, почти втрое превысив предыдущий рекорд 2021 года.
То есть Норвегия оказалась одним из главных бенефициаров новой энергетической карты Европы. И эта логика сохраняется до сих пор. Когда новый кризис на Ближнем Востоке создал угрозу поставкам сжиженного газа из Катара и других стран Персидского залива, европейские цены снова пошли вверх. Европейский рынок вновь оказался зависим от тех поставщиков, которые могут дать газ здесь и сейчас. В такой ситуации Норвегия снова получает преимущество: она продаёт не идеологию европейской солидарности, а газ по рыночной цене.
Поэтому норвежский пример очень показателен. На словах европейская солидарность звучит красиво. Но когда речь заходит о газе, цене и национальных доходах, каждая страна прежде всего защищает собственный интерес. Норвегия в этом смысле действует предельно прагматично: она остаётся союзником Европы, но продаёт свой ресурс не по цене дружбы, а по цене рынка.
И хотя это не означает причастности, но демонстрирует наличие стратегической выгоды.
Россия: потеря инструмента влияния и возможность обвинять Запад
Для России разрушение «Северных потоков» стало огромной потерей. Газопроводы были не просто инфраструктурой, а символом долгосрочной энергетической связи с Европой, прежде всего с Германией. Через газ Москва десятилетиями выстраивала экономическое и политическое влияние на европейском направлении.
Но после подрыва Россия получила и другой инструмент — политический. Теперь Москва может говорить: посмотрите, Запад воюет не только с Россией, но и сам с собой; союзники публично говорят о единстве, а за кулисами происходят удары по инфраструктуре друг друга.
Именно поэтому для Германии и всего Запада крайне опасно превращать дело о «Северном потоке» в большую политическую дискуссию. Такая дискуссия может разрушить официальный образ единой коалиции, которая выступает против России во имя безопасности и демократии.
Почему Германия молчит политически?
И вот мы возвращаемся к главному вопросу. Почему немецкая прокуратура действует, а немецкая политика молчит?
На мой взгляд, потому что Германия оказалась в ловушке. С одной стороны, это демократическое государство с разделением властей. Прокуратура не может просто закрыть дело, если есть подозреваемые, доказательства и тяжкое преступление против немецкой инфраструктуры. Поэтому расследование идёт.
С другой стороны, политическое руководство Германии не заинтересовано в том, чтобы это дело вышло на уровень обвинений против союзников. Потому что тогда придётся объяснять собственному обществу слишком многое.
Придётся объяснять, почему Германия несёт огромные расходы из-за войны. Почему немецкая промышленность теряет прежние преимущества. Почему предприятия переносят производство в США, где энергия дешевле. Почему гражданам говорят о необходимости жертвовать ради безопасности и демократии, если вдруг окажется, что крупнейшая диверсия против немецкой инфраструктуры могла быть связана не только с Россией, а с логикой борьбы внутри самого западного лагеря.
Это был бы удар не только по отдельному правительству. Это был бы удар по всей политической конструкции последних лет.
Именно поэтому дело удобно держать в уголовной рамке. Есть подозреваемые. Есть яхта. Есть водолазы. Есть взрывчатка. Есть преступление. Есть суд. Но нет большой политической дискуссии.
Главный вывод
Давай те признаемся, подрыв «Северного потока» невозможно понять только как уголовное преступление. Это событие слишком велико по своим последствиям.
Оно изменило энергетическую карту Европы. Ослабило Германию. Усилило роль США как поставщика СПГ. Повысило значение Норвегии. Окончательно разрушило старую энергетическую связку России и Германии. И укрепило новую военно-политическую зависимость Европы от атлантического блока.
Поэтому, на мой взгляд, главный вопрос сегодня звучит не только так: кто именно заложил взрывчатку? Главный вопрос звучит иначе: почему событие, которое изменило геополитику Европы, официально стараются представить как дело группы исполнителей, а не как часть большой борьбы за энергетические и транспортные коридоры XXI века?
Возможно, именно в этом и заключается главный урок всей этой истории. Международная политика вновь показала, что за громкими заявлениями о союзничестве, европейской солидарности и общих ценностях почти всегда стоят вполне конкретные национальные и экономические интересы. Когда на кону оказываются энергетические коридоры, многомиллиардные рынки и геополитическое влияние, именно они, как правило, и определяют реальные решения государств.
Возможно, именно потому, что честный ответ на этот вопрос оказался бы слишком разрушительным для всей нынешней европейской политики.
Юрий Бочаров, политолог, Израиль
