Сегодня появляются всё новые сведения о предупреждениях перед нападением ХАМАС 7 октября 2023 года. Обсуждается, кто получил информацию, как её оценили военные и спецслужбы, какие решения принимались в последние дни и часы. Почему тревожные сигналы не привели к защите приграничных населённых пунктов? Каждое новое свидетельство возвращает нас к последним дням и часам перед катастрофой. Эти вопросы необходимы для расследования катастрофы.
Но у этой истории есть ещё одна временная шкала. Она начинается не ночью 7 октября, а весной и летом 2023 года. В стране шёл конфликт вокруг судебной реформы, резервисты протестовали, ультраортодоксальные партнёры требовали решения вопроса о призыве. В то же время ХАМАС добивался уступок по Газе и вёл переговоры об обмене удерживаемых израильтян. К сентябрю эти процессы подошли к опасной черте.
Наши противники внимательно следят за внутренней обстановкой в Израиле и стремятся использовать возникающие кризисы в своих интересах. В этой связи возникает вопрос: мог ли глава правительства в такой обстановке воспринимать угрозы из Газы как привычный политический торг?
С другой стороны, внешняя угроза нередко меняет внутреннюю повестку: общество объединяется перед лицом противника, а прежние разногласия временно отступают на второй план. Отсюда возникает ещё один вопрос: могло ли ограниченное столкновение представляться кому-то способом вновь объединить страну вокруг правительства? Чтобы оценить эти версии, нужно восстановить не только содержание предупреждений о нападении, но и положение самого Нетаньяху в месяцы, когда они поступали.
Не выдвигая обвинений против кого бы то ни было, мы попробуем рассмотреть гипотетический сценарий развития событий и понять, какие обстоятельства могли повлиять на решения, предшествовавшие трагедии 7 октября.
Поэтому нас интересует ещё один вопрос. Что изменилось бы во внутренней политике Израиля, если бы в тот момент со стороны Газы началась активная фаза боевых действий — достаточно серьёзная, чтобы правительство объявило масштабную операцию, но, как могло тогда представляться, ограниченная и быстро подавляемая? Отступили бы на второй план протесты против судебной реформы? Вернулись бы резервисты к службе? Получила бы коалиция время отложить спор о призыве? Прекратились бы переговоры, в которых ХАМАС добивался обмена заключённых и новых уступок?
Мы не утверждаем, что кто-либо в Израиле стремился вызвать нападение или что война была нужна правительству для сохранения власти. Мы пытаемся понять, существовала ли связь между внутренним кризисом, политикой в отношении Газы и решениями, принятыми в ответ на предупреждения. Для этого нужно сначала рассмотреть каждый из этих процессов отдельно, а затем проверить, где они пересеклись.
Судебная реформа: конфликт, который не удалось остановить
К лету 2023 года спор о судебной реформе вышел далеко за пределы Кнессета. Для сторонников правительства речь шла о восстановлении полномочий избранной власти. Для противников — об ослаблении судебного контроля над ней. Принятие 24 июля закона об ограничении проверки решений правительства не завершило конфликт. В сентябре Верховный суд приступил к рассмотрению возражений против него в беспрецедентном составе всех 15 судей. Страна ожидала нового столкновения между ветвями власти.
Масштаб протеста трудно передать словом «демонстрации». Неделя за неделей люди собирались на улице Каплан в Тель-Авиве; акции проходили у Кнессета и Верховного суда в Иерусалиме, в Хайфе и других городах. К 30 сентября движение проводило уже 39-ю неделю выступлений подряд. Организаторы объявили акции примерно в 150 точках по всей стране. На улицах в тот вечер были десятки тысяч человек. Для правительства это означало постоянное, видимое давление, которое не исчезло даже после принятия первого закона судебной реформы.
За протестами сложилась организационная сеть. Центральные субботние акции проводила «Сила Каплан»; объединять группы и обеспечивать их работу помогал штаб «Хофши бе-Арцену» («Свободные в нашей стране»). Участвовали объединения резервистов, работников высокотехнологичного сектора, студентов, правозащитные и женские организации. Массовые выступления требовали автобусов, сцен, звукового оборудования, информационных кампаний и юридической помощи задержанным. Штаб сообщал о сборе почти 27,5 млн шекелей через платформу пожертвований при участии более 57 тысяч сторонников.
Финансовая сторона движения вызывала отдельный политический спор. Расследование The Jerusalem Post, опубликованное ещё в августе 2023 года, установило, что основную часть средств протестующие собирали внутри Израиля, но зарубежная поддержка также существовала. Фонд New Israel Fund выделял гранты отдельным участникам протестной сети, в том числе на координацию экологических организаций, кампанию о правах арабских женщин и другие проекты. Следовательно, движение нельзя описывать ни как лишённый средств стихийный протест, ни как акцию, целиком оплаченную из-за границы.
Позиция Вашингтона добавляла этому спору внешнеполитическое измерение: президент Джо Байден открыто критиковал продвижение судебной реформы без широкого согласия. Позднее в США возникли вопросы о государственных грантах организациям, связанным с израильским протестным движением. Однако политическая критика со стороны администрации Байдена, иностранные пожертвования НПО и прямое финансирование демонстраций американским правительством — разные утверждения. Последнее опубликованными материалами пока не доказано. Для оценки положения Нетаньяху существенно уже то, что длительный внутренний протест сопровождался открытым несогласием со стороны важнейшего союзника Израиля.
Что могло бы изменить обострение в Газе? При возникновении непосредственной внешней угрозы спор о реформе, вероятно, перестал бы быть главной новостью дня. Премьер-министр вновь оказался бы в привычной для него роли руководителя, принимающего решения о безопасности. Но это означало бы лишь паузу в противостоянии: ни принятый закон, ни разногласия вокруг него от военной операции не исчезли бы.
Резервисты: протест, затронувший безопасность
Особенность протестов 2023 года заключалась в том, что к ним присоединились люди, от которых зависит работа армии. Часть резервистов предупреждала, что прекратит добровольную службу, если судебные изменения продолжатся. Начальник Генерального штаба Герци Халеви говорил об ущербе единству армии и призывал отделять гражданский протест от военной службы. Таким образом, внутренний политический конфликт начал восприниматься и как риск для боеготовности.
Военное обострение могло быстро изменить поведение резервистов: многие из протестовавших заранее говорили, что явятся при чрезвычайном призыве. В политическом смысле это позволило бы правительству обратиться к обществу с призывом отложить разногласия и защитить страну. Однако здесь скрывалась и обратная опасность. Если бы нападение выявило слабость обороны, вопросы резервистов к политическому руководству стали бы гораздо острее.
Коалиция: три партнёра, три линии давления
Ультраортодоксальные партии. «Яадут ха-Тора» и ШАС требовали закрепить освобождение учащихся иешив от армейского призыва. К концу лета согласованного текста закона не было. Ультраортодоксальные лидеры настаивали, чтобы его вынесли на осеннюю сессию Кнессета, а в «Яадут ха-Тора» предупреждали о возможном выходе из коалиции, если обещание не выполнят. Отдельным предметом спора была защита будущего закона от отмены Верховным судом.
Для Нетаньяху это означало необходимость удержать голоса союзников, чьи требования вызывали возражения даже внутри правящего большинства. Бюджет на 2023–2024 годы коалиция уже утвердила в мае, поэтому немедленного бюджетного голосования, способного обрушить правительство, впереди не было. Но вопрос о призыве оставался открытым — и возвращался в повестку на фоне протестов резервистов, для которых неравенство воинской обязанности имело особое значение.
Партия Смотрича. Для «Религиозного сионизма» согласие с поголовным освобождением ультраортодоксов тоже не было простым решением. В конце сентября депутат этой партии Охад Таль публично выступил против такого закона. Однако сам Бецалель Смотрич не отвергал компромисс: он участвовал в обсуждении снижения возраста освобождения, более раннего выхода учащихся иешив на рынок труда и дополнительных льгот для тех, кто служит. О размере этих льгот он спорил с министром обороны Йоавом Галантом.
Одновременно Смотрич проводил другую красную линию. Он поддерживал нормализацию отношений с Саудовской Аравией, но возражал против уступок Палестинской автономии и против шагов, которые могли бы ослабить позиции поселенческого движения. Таким образом, Нетаньяху приходилось искать компромисс с ним сразу по двум вопросам: как удовлетворить ультраортодоксов, не оттолкнув служащих в армии избирателей, и как продвигать саудовское соглашение, не вызвав сопротивления правого крыла коалиции.
Партия Бен-Гвира. Итамар Бен-Гвир требовал прежде всего более жёсткой политики безопасности. В мае 2023 года его «Оцма Йехудит» объявила бойкот работе правительства, сочтя ответ на ракетные обстрелы из Газы слишком слабым. После начала израильской операции против «Исламского джихада» партия прекратила бойкот, а Бен-Гвир представил происходящее своим сторонникам как подтверждение своей линии. При этом, согласно сообщениям того времени, операцию готовили ещё до его бойкота. Этот эпизод показывает, как боевые действия могли снять конкретное напряжение внутри коалиции; он не объясняет, почему было принято решение об операции.
В сентябре Бен-Гвир снова приостановил поддержку коалиции — на этот раз из-за спора о порядке посещения палестинских заключённых. Он также предупредил, что не примет уступок палестинцам ради соглашения с Саудовской Аравией. Получалось, что каждый партнёр предъявлял Нетаньяху свои условия: ультраортодоксы — по призыву, партия Смотрича — по призыву и палестинскому направлению, партия Бен-Гвира — по безопасности и палестинскому направлению. Эти противоречия ещё не лишили правительство большинства, но делали поиск общего решения всё труднее.
Короткая операция в Газе могла бы дать премьеру основание попросить партнёров отложить этот спор. Но длительная война и массовый призыв сделали бы противоречие ещё заметнее. Поэтому в этом пункте возможная выгода правительства зависела бы от одного условия: обострение должно было остаться коротким и управляемым.
Экономическая цена политического кризиса
Тревога Банка Израиля возникла на фоне двух процессов, которые шли одновременно: роста процентных ставок и неопределённости вокруг судебной реформы. За первую половину 2023 года шекель ослаб на 5,6% к доллару и на 8,5% к евро. По оценке Банка Израиля, примерно на 10% слабее оказался курс по сравнению с тем, которого можно было бы ожидать исходя из прежней связи шекеля с американским фондовым рынком. Это расчётная оценка, а не утверждение, что всё падение валюты вызвала реформа. Ослабление шекеля удорожало импорт и, по осторожному расчёту банка, добавило не менее одного процентного пункта к инфляции.
Были и другие признаки осторожности бизнеса. По данным Start-Up Nation Central, в первом полугодии инвестиции в израильские технологические компании составили $3,9 млрд — на 29% меньше, чем во втором полугодии 2022 года. В июльском опросе организации 22% опрошенных компаний сообщили, что уже перевели часть денежных резервов за границу. Эти цифры нельзя целиком записать на счёт судебной реформы: инвестиционный рынок испытывал и общемировое давление. Но для Банка Израиля сочетание оттока средств, ослабления шекеля и колебаний рынков было основанием предупредить о росте премии за риск — дополнительных издержках, возникающих, когда инвесторы считают вложения в страну менее предсказуемыми.
Международные оценки тоже стали частью политического спора, хотя здесь важна точность. В апреле агентство Moody’s сохранило кредитный рейтинг Израиля A1, но изменило прогноз по нему с позитивного на стабильный. Международный валютный фонд рейтингов не присваивает: в июне он прогнозировал рост экономики на 2,5% в 2023 году и предупреждал, что неопределённость вокруг реформы может ему повредить. Экономика сохраняла прочность, но внутренний конфликт уже влиял на её стоимость и на ожидания инвесторов.
Успешная ограниченная операция могла бы на время заменить разговор о политическом кризисе разговором о военном успехе. Однако экономический эффект не обязательно был бы положительным. Боевые действия требуют расходов, влияют на ожидания инвесторов и создают новые риски. Здесь война могла сменить тему дискуссии, но едва ли могла служить решением экономических проблем.
Переговоры с ХАМАС: два неудобных выбора
На другом направлении Нетаньяху сталкивался с давлением ХАМАС. Шли контакты о возвращении двух израильских граждан — Аверы Менгисту и Хишама ас-Сайеда — и тел двух военнослужащих, Хадара Голдина и Орона Шауля. По словам посредника Суфиана Абу Заиды, Синвар настаивал на освобождении палестинских заключённых, включая категории, особенно спорные для израильского общества. К сентябрю соглашение достигнуто не было.
Для премьера любой итог переговоров мог оказаться политически трудным. Согласие на обмен вызвало бы споры о его цене и последствиях. Отказ или дальнейшая задержка потребовали бы ответа семьям удерживаемых израильтян. Однако опыт обмена Гилада Шалита предостерегает от простого вывода: освобождение в 2011 году 1027 заключённых вызвало острые возражения, но сама сделка тогда пользовалась широкой общественной поддержкой. Неизвестно и то, сколько заключённых предусматривала бы возможная сделка 2023 года.
Одновременно ХАМАС требовал экономических послаблений для Газы. Согласно расследованию Ynet, летом и в начале сентября обсуждалось увеличение поставок топлива, финансируемых Катаром. После столкновений у границы Израиль вновь открыл переход для работников из Газы. Для израильской стороны это выглядело способом купить спокойствие; для ХАМАС — свидетельством того, что давление приносит результат. Именно здесь возникает важный вопрос для дальнейшего расследования: не заставила ли привычная логика торга недооценить предупреждения о другой, гораздо более опасной операции?
Сигнал Синвара: где закончился торг?
По рассказу Абу Заиды, 14 сентября Синвар велел передать израильской стороне слова о предстоящем «землетрясении» в переговорах и необходимости готовиться «опустошить тюрьмы». Посредник утверждает, что после передачи сообщения израильские представители срочно расспрашивали его о смысле угрозы. Это свидетельство нельзя просто вычеркнуть из истории переговоров. Но и читать его как точное сообщение о дате и плане нападения нельзя: таких сведений в показанной записи нет.
Именно поэтому нужно установить, какой смысл придали словам Синвара в тот момент. Их сочли попыткой добиться обмена? Предупреждением о захвате новых заложников? Признаком подготовки более широкой атаки? От ответа зависит оценка последующих решений — и политического руководства, и силовых ведомств.
Дипломатическая цель, которой обострение могло помешать
У Нетаньяху был и сильный стимул сохранить спокойствие. В сентябре он публично говорил о близости соглашения с Саудовской Аравией, представляя нормализацию отношений как исторический прорыв. Серьёзная война в Газе могла осложнить или сорвать этот проект. Этот факт нельзя исключать из анализа только потому, что он неудобен для версии о политической выгоде обострения.
Так к началу октября правительство одновременно испытывало внутреннее давление и имело веские причины избегать большой войны. Ограниченное столкновение могло бы временно изменить политическую повестку; вышедшее из-под контроля нападение грозило разрушить и внутренние расчёты, и внешнеполитические планы.
Вопросы вместо приговора
Наш анализ положения Израиля накануне 7 октября не даёт удобного ответа, который позволил бы разом объяснить всё случившееся. Ограниченное столкновение в Газе могло на время изменить политическую повестку: ослабить протесты, отложить споры внутри коалиции, вернуть разговор к безопасности. Но закон о призыве от этого не был бы принят, противоречия вокруг судебной реформы не исчезли бы, а общество не стало бы единым по приказу. Война способна заставить отложить спор. Она не способна разрешить его вместо политиков.
Поэтому перечисленные нами обстоятельства не доказывают, что кому-либо в правительстве была нужна война для сохранения власти. По той же причине стоит осторожнее относиться к привычному прогнозу: «Если правительство начнёт проигрывать, оно устроит войну и сорвёт выборы». В Израиле выборы нельзя просто отменить распоряжением правительства. Закон допускает их перенос лишь при исключительных обстоятельствах, на необходимый срок и при поддержке не менее 80 депутатов Кнессета. Даже отложенные выборы остаются выборами, а недовольные граждане — гражданами с правом голоса.
Остаётся вопрос сложнее и неприятнее: какого именно столкновения ожидали люди, принимавшие решения до 7 октября? Не воспринимали ли они предупреждения из Газы как признаки очередного ограниченного раунда боевых действий — опасного, но, как им казалось, управляемого? Если да, повлияло ли это представление на проверку сигналов и подготовку к нападению? Мы не утверждаем, что кто-либо стремился вызвать атаку или сознательно её допустил. Ответить на этот вопрос можно только восстановив, что именно знали руководители страны, когда узнали об этом и какие решения после этого приняли.
Где была армия?
Но даже этот ответ будет неполным, если всё расследование сведётся к выяснению, попала ли очередная записка на стол премьер-министра. Как вообще взаимодействовали армия, разведка и правительство? Кто сопоставлял предупреждения, кто отвечал за готовность сил на границе, кто мог действовать самостоятельно, а кто должен был ждать политического решения?
Разве часовому, заметившему нападение, требуется заседание кабинета, чтобы открыть огонь? Разве каждый приказ о защите приграничного посёлка должен пройти через канцелярию премьер-министра? Кто поднимает роты по тревоге, направляет батальоны к местам прорыва, запрашивает вертолёты и определяет цели для авиации? У этих решений есть военная цепочка командования. Утром 7 октября армия объявляла тревогу и перебрасывала силы, не ожидая политического решения о начале войны, но не решала проблемы
И здесь спор о том, кто предупредил премьер-министра, рискует заслонить вопрос о действиях тех, кто уже находился на своих постах. Кто в каждом звене получил сигнал, какое решение принял и почему помощь не пришла вовремя. Ответственность политического руководства за готовность страны к угрозе от этого не исчезает. Но ею нельзя заменить разбор конкретных приказов, от которых в те часы зависели жизни людей. Авиация нанесла первые удары в течение часа после начала атаки. Но почему в боях участвовало лишь пять вертолётов, наряду с тремя беспилотниками и шестью истребителями. И это все , что у нас есть для зашиты?
При этом не имея особой координации прибывшие экипажи не получали достаточно ясной картины того, где именно требуется их помощь? Почему один из первых ударов пришёлся по тоннелю — цели, выбранной исходя из ошибочного представления о том, как развивается вторжение, — когда жители приграничных посёлков уже сражались за свои дома? Как получилось, что одни офицеры и бойцы по собственной инициативе ехали на юг и с ходу вступали в бой, а некоторые подразделения, прибывшие к Беэри, оставались у въезда в кибуц?
Где в эти часы была мощь армии, которая десятилетиями готовилась к войне и жила на войне? Точнее — почему её не удалось вовремя направить туда, где она могла спасти людей? Эти вопросы звучат реже, чем взаимные обвинения. Ответы нужно искать в решениях тех, кто отвечал за оборону в конкретные часы и на конкретных участках, — не снимая вопросов и с тех, кто отвечал за безопасность страны в целом.
PhD Юрий Бочаров, политолог, Изриаль
