На первый взгляд кажется нелогичным: зачем приближённые к Нетаньяху лица — Йонатан Урих, Срулик Эйнхорн и Эли Фельдштейн — передавали месседжи, выгодные Катару, именно через Jerusalem Post, издание, которое традиционно позиционируется как англоязычный голос либерального истеблишмента и нередко критиковало правительство? Почему они не использовали более лояльные ресурсы вроде Israel Hayom или Channel 14?
Ответ, вероятно, кроется в самой цели этих «вбросов» — они были направлены на международную арену, а не на внутреннюю правую аудиторию.
Jerusalem Post — это англоязычное издание с высокими рейтингами среди дипломатических кругов, иностранных журналистов, еврейских общин за рубежом и академических институций. Именно это делало его идеальной платформой для продвижения позитивного имиджа Катара в западных странах и особенно в США, где вопрос легитимности катарского посредничества обсуждается в ключе безопасности, влияния и поддержки радикальных групп.
Иными словами, адресат был не израильский «правый избиратель», а международный наблюдатель, которому важно было продемонстрировать, что Катар — не спонсор ХАМАС, а «продуктивный посредник». Jerusalem Post, благодаря своей репутации «умеренной оппозиции», придавала этим посылам желаемую «нейтральность» и даже легитимность. Тем не менее все это вызывает ряд вопросов.
Почему редактор Jerusalem Post поехал в Катар и был «обласкан»?
Информация, прозвучавшая в суде и СМИ, указывает, что один из редакторов издания получил «сообщения от имени политических источников», после чего отправился в Катар, где, по свидетельствам, был принят на высоком уровне. Это вызвало резонанс в журналистской среде, но не стало предметом полноценного общественного обсуждения. Почему?
- Первое — отсутствие институциональной реакции. В отличие от США или Европы, в Израиле нет независимого медиарегулятора, способного инициировать расследование по фактам конфликта интересов журналиста с объектом его материалов. Более того, в условиях политической турбулентности, когда обвинения сыплются с обеих сторон, сама тема «журналист поехал в Катар» воспринимается как эпизод, а не как прецедент.
- Второе — редакционная лояльность. Ни сам редактор, ни руководство Jerusalem Post не сочли нужным публично объясниться. Это свидетельствует, что либо поездка была согласована на уровне менеджмента, либо существует более сложная система взаимодействия между редакцией и определёнными внешнеполитическими интересами.
- Третье — осторожность других СМИ. Многие израильские издания избегают публичной критики Jerusalem Post как одной из немногих «экспортных витрин» израильской прессы. Поэтому тема буквально «зависла» — ни разоблачений, ни оправданий, ни медийного конфликта.
Почему тема не получила продолжения и зависла? На это есть несколько причин:
- Политическая чувствительность: любые обвинения против крупного англоязычного издания, связанного с внешним имиджем Израиля, могут быть восприняты как подрыв государственной позиции в международной среде. Не стоит и забывать, что это в принципе внешнеполитический рупор Израиля и инструмент «публичной дипломатии» — особенно в англоязычном мире (США, Канада, Великобритания), в том числе защитник страны от обвинений в международных институтах (ООН, МУС, СМИ).
- Нехватка доказательной базы: даже если известно, что редактор был в Катаре, а материалы публиковались в нужной Катара рамке — формально это не запрещено. Сложно юридически доказать «продажность» редакционной политики без утечек договоров, переписок или финансовых следов.
- Системный страх перед эффектом домино: если признать, что в дело замешана медиаструктура, это создаёт прецедент — дальше придётся разбирать степень участия других журналистов, консультантов, внешних пиар-компаний. Это потенциально может вывести следствие за пределы «дела о советниках» и затронуть дипломатический и разведывательный уровень. Поэтому лучше замолчать тему, чем рисковать дипломатическим, политическим и имиджевым ударом по стране на международной арене.
Катар как клиент, редакция как канал: когда медиа становятся посредником
Вскоре после того, как стало известно, что ключевые месседжи в поддержку Катара от имени «политических источников» передавались редактору Jerusalem Post, в отношении этого журналиста было инициировано внутреннее политико-этическое расследование. Поводом стало не только содержание публикаций, но и его визит в Катар, где, по свидетельствам из прессы, он был «обласкан» на уровне, превышающем стандартные журналистские визиты.
Расследование было инициировано Комиссией по этике журналистики и редакционной независимости по инициативе ряда правых депутатов от коалиции, обеспокоенных тем, что издание с высокой международной репутацией могло сознательно стать рупором иностранного влияния, при этом не раскрыв ни источник, ни мотивы такой редакционной политики.
Однако расследование не привело к юридическим последствиям: не были выявлены прямые финансовые переводы, подтверждающие подкуп, а сам редактор утверждал, что публикации были основаны на «полученных информационных материалах от официальных источников, проверенных в редакционном порядке». Тем не менее, в политико-медийной среде Израиля произошёл скрытый разлом — с одной стороны, часть журналистского сообщества увидела в попытках привлечь редактора к ответственности давление на свободу слова, с другой — правые круги заговорили о системной инфильтрации катарского влияния в ключевые медиа и структуры власти.
Этот эпизод, вкупе с действиями советников Нетаньяху, фактически подтвердил: за катарские деньги — или в ожидании политических, дипломатических и PR-дивидендов — медиа и чиновники различного уровня готовы продвигать имидж Катара как «мирного посредника», даже если это входит в прямое противоречие с национальными интересами.
Проблема шире: ЕС, Катар и глобальный политический PR
Израиль — не единственная страна, где Катару удалось выстроить мощную PR-инфраструктуру. Прямым подтверждением служит дело «Катаргейта» в Европейском парламенте, где в 2022–2023 гг. были арестованы несколько высокопоставленных европейских депутатов и лоббистов по обвинению в получении крупных сумм от Дохи за «продвижение катарских интересов», в том числе через голосования и резолюции.
Эти случаи подчеркивают, что вовлечение политиков, чиновников и медиа в схемы имиджевого продвижения Катара — не разовая израильская аномалия, а часть системного подхода внешней политики Дохи, основанного на мягкой силе, деньгах, имидже и — при необходимости — влиянии на решения парламентов, СМИ и даже правоохранительных органов.
Интересно, что все участники этих сделок — как в ЕС, так и, по-видимому, в Израиле — прикрываются одной универсальной логикой: разве плохо, что государство заинтересовано в улучшении своего имиджа? Разве бренды не делают то же самое?
Где проходит грань между PR и подрывом институций?
В экономике и маркетинге бренд вправе продвигать себя, улучшать восприятие, даже приукрашивать характеристики продукта — это называется конкуренцией. Но в политике — особенно международной — последствия такого «брендинга» куда серьезнее, потому что «товаром» становится не йогурт или смартфон, а позиция страны по безопасности, правам человека, финансированию радикальных группировок и даже — как в случае с Катаром — отношение к организациям вроде ХАМАС.
Когда бренд в политике маскирует финансирование террора или вмешательство во внутренние дела других стран, пиар превращается в инструмент геополитического давления, а участники этого процесса — в соучастников подрыва институционального суверенитета.
В частном бизнесе, если продукт окажется фальшивкой — максимум, что грозит, это отток клиентов и потеря репутации. В политике фальшивый образ государства может стоить жизней, разрушенных союзов, ослабления демократии или укрепления диктатур.
То, что происходило и в Израиле, и в Европе, можно назвать теневой индустрией политического аутсорсинга имиджа, где журналисты, советники, парламентарии и даже спецслужбы втягиваются в игру, где клиент — это не корпорация, а государство с внешнеполитическими амбициями. В случае с Катаром эта игра уже привела к арестам в ЕС, расследованиям в Израиле и глубокому кризису доверия.
И пока Jerusalem Post не дала внятных объяснений, а правительство пытается сохранить контроль над нарративом — дело «Катаргейт» будет оставаться не только уголовным, но и морально-политическим процессом, в котором Израиль решает, что для него важнее — имидж или истина.
В итоге «Катаргейт» показал, что границы между лоббизмом, журналистикой, шпионажем и легальной дипломатией становятся всё более размытыми. А главный урок — не в том, что кто-то написал пару хвалебных колонок о Катаре, а в том, что система позволила это сделать людям, которые одновременно работали на государство Израиль и тайно координировались с интересами иностранной державы.
Скорее всего, принцип «деньги не пахнут» приведёт к тому, что тема причастности СМИ к этим процессам заглохнет — без выводов и без юридических последствий. Потому что сегодняшняя архитектура глобальных медиа давно уже не про «информирование общества». Она устроена как многоуровневая система лоббирования интересов — либо политических, либо финансовых — и генерации доходов на этих интересах. И, как бы мы это ни называли, чемодан с деньгами для ХАМАС и чемодан с контрактом для пиар-редакции — это, в итоге, один и тот же инструмент влияния.
