Мир вступает в новую гонку вооружений. Но кто сможет контролировать военный искусственный интеллект, если даже существующие международные запреты не всегда способны остановить применение опаснейших видов оружия?
Человечество уже более ста лет пытается установить правила ведения войны. Оно запрещает одни виды оружия, ограничивает другие, подписывает международные договоры, создаёт специальные комиссии и контрольные организации. Государства торжественно обещают не применять наиболее разрушительные средства вооружённой борьбы, а международные институты разрабатывают всё новые механизмы предотвращения военных катастроф.
И всё же войны продолжаются. Причём каждая новая война вновь ставит вопрос: насколько действенны международные запреты, когда на карту поставлены национальная безопасность, территориальная целостность, политическое выживание государства или стремление к военной победе?
Сегодня этот старый вопрос приобретает принципиально новое значение. К традиционным средствам вооружённой борьбы добавляется искусственный интеллект — технология, которая способна изменить не только способы ведения войны, но и сам механизм принятия решений о её начале, развитии и прекращении.
И здесь возникает парадокс: человечество ещё не научилось надёжно контролировать применение уже существующих вооружений, но собирается установить международный контроль над технологией, которую значительно сложнее обнаружить, измерить и ограничить.
Сто лет договоров и запретов. Что удалось изменить?
Попытки обуздать разрушительную силу вооружений начались задолго до появления компьютеров. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов заложили важные основы международных правил ведения войны. После трагического опыта Первой мировой войны Женевский протокол 1925 года запретил применение на войне химического и бактериологического оружия.
Во второй половине XX века международная система контроля над вооружениями получила дальнейшее развитие. В 1968 году был открыт для подписания Договор о нераспространении ядерного оружия, в 1972 году — Конвенция о запрещении биологического оружия. В 1993 году была открыта для подписания Конвенция о запрещении химического оружия, предусматривавшая не только запрет, но и уничтожение соответствующих арсеналов под международным контролем.
Отдельное направление составили ограничения обычных вооружений. Конвенция 1980 года и её протоколы установили запреты и ограничения в отношении ряда средств ведения войны, включая определённые виды мин, зажигательное оружие и ослепляющее лазерное оружие. В 1997 году была принята Оттавская конвенция о запрещении противопехотных мин, а в 2008 году — Конвенция по кассетным боеприпасам.
Параллельно десятилетиями шли двусторонние переговоры между ведущими военными державами. Советский Союз и США, а впоследствии Россия и США заключали соглашения об ограничении стратегических вооружений, сокращении ядерных арсеналов и создании механизмов взаимных инспекций. Особое место занимали договоры ОСВ и СНВ, отражавшие понимание того, что неконтролируемая гонка ядерных вооружений угрожает существованию самих участников противостояния.
Иными словами, международное сообщество проделало огромную политическую, дипломатическую и юридическую работу.
Было бы неправильно утверждать, что она оказалась бесполезной. Многие договоры действительно способствовали сокращению вооружений, уничтожению опасных арсеналов и формированию общепризнанных международных норм.
Однако существует принципиальная разница между достижением договорённости, созданием системы проверки и способностью принудить нарушителя соблюдать установленные правила.
Именно здесь обнаруживается одна из наиболее уязвимых сторон международной безопасности. Показательно, что 5 февраля 2026 года истёк срок действия договора СНВ-III — последнего действовавшего двустороннего соглашения, устанавливавшего юридически обязательные количественные ограничения стратегических ядерных вооружений США и России.
Таким образом, даже созданные в течение десятилетий механизмы контроля могут ослабевать или прекращать существование, когда изменяются политические интересы и степень доверия между государствами.
Когда начинается война, запреты проходят проверку на прочность
Вооружённые конфликты XXI века вновь продемонстрировали, что международное признание опасности определённого оружия ещё не гарантирует отказа от его применения.
В Сирии международные расследования выявили применение химического оружия. В частности, Организация по запрещению химического оружия в опубликованном в январе 2023 года докладе пришла к выводу о наличии достаточных оснований считать сирийские правительственные военно-воздушные силы ответственными за химическую атаку в Думе в апреле 2018 года.
Не менее тревожная ситуация складывается с противопехотными минами и кассетными боеприпасами.
Согласно опубликованному в 2026 году международному исследованию Cluster Munition Monitor, только за 2025 год от применения кассетных боеприпасов и их неразорвавшихся элементов в мире погибли или получили ранения не менее 1063 человек. Подавляющее большинство зарегистрированных пострадавших составляли гражданские лица. Их применение документировалось в вооружённых конфликтах, в том числе на территории Украины и Мьянмы.
Разумеется, здесь необходимо юридическое уточнение: не каждое государство присоединилось к конвенциям, запрещающим противопехотные мины или кассетные боеприпасы. Поэтому использование такого оружия не всегда означает нарушение именно соответствующего международного договора.
Однако этот факт лишь подчёркивает противоречие: государства признают опасность определённых вооружений, но стремятся сохранить право на их применение, ссылаясь на интересы национальной безопасности. При необходимости они могут отказаться от международных ограничений или выйти из соответствующих соглашений.
Создаваемые механизмы контроля зачастую зависят от политической воли самих государств. При этом воюющие стороны оправдывают свои действия самообороной, защитой территориальной целостности или необходимостью уничтожения военного потенциала противника.
Хотя международное право не освобождает участников конфликтов от соблюдения правил ведения войны, на практике всё шире трактуется понятие военного объекта, что создаёт возможности для оправдания ударов по гражданской инфраструктуре.
Опасная логика: сегодня практически всё можно объявить военной необходимостью
Современная экономика устроена таким образом, что граница между гражданским и военным использованием многих объектов действительно становится всё сложнее.
Электростанция снабжает энергией одновременно жилые кварталы, больницы и военные предприятия. Железная дорога перевозит пассажиров, продовольствие и военные грузы. Завод производит гражданскую продукцию, но потенциально может выполнять оборонные заказы. При желании подобную цепочку рассуждений можно продолжать практически бесконечно. Сельскохозяйственное предприятие выращивает зерно, которым питаются в том числе военнослужащие. Молочный завод выпускает продукцию, поступающую в армейские подразделения.
Возникает соблазн сделать предельно простой вывод: если практически вся национальная экономика прямо или косвенно поддерживает функционирование государства и его вооружённых сил, значит, практически любой объект можно представить как имеющий военное значение.
Но если принять подобную логику, само понятие защищённого гражданского объекта постепенно теряет смысл.
Здесь следует подчеркнуть принципиальное обстоятельство. Международное гуманитарное право не допускает автоматического превращения гражданского предприятия в законную военную цель только потому, что его продукция потенциально может использоваться армией. Для квалификации объекта как военной цели необходимы конкретный и эффективный вклад в военные действия и определённое военное преимущество от его поражения. Однако политическая риторика воюющих сторон далеко не всегда столь же осторожна, как юридические нормы.
Именно в этом заключается опасность расширительного толкования военной необходимости: оно создаёт возможности для оправдания ударов по инфраструктуре, от которой непосредственно зависит жизнь гражданского населения.
И если подобные споры возникают вокруг заводов, мостов, электростанций и транспортных коммуникаций, то насколько сложнее они станут, когда речь зайдёт о программных системах, управляющих всей этой инфраструктурой?
Интернет давно превратился в поле боя
Ещё до появления современных систем искусственного интеллекта человечество получило принципиально новую среду военного противоборства — киберпространство.
Для нанесения серьёзного ущерба противнику стало необязательно пересекать государственную границу, вводить войска или запускать ракету. Достаточно обнаружить уязвимость в цифровой инфраструктуре и получить возможность вмешаться в работу соответствующих систем.
Одним из наиболее известных примеров стала обнаруженная в 2010 году вредоносная программа Stuxnet, предназначенная для вмешательства в работу промышленных систем управления иранского ядерного объекта в Натанзе.
Этот случай продемонстрировал, что программный код способен не только похищать информацию или нарушать работу компьютеров, но и причинять реальный физический ущерб промышленному оборудованию.
С тех пор кибероперации стали неотъемлемым элементом международного противоборства. Объектами атак могут становиться энергетические системы, транспортные сети, финансовые учреждения, органы государственного управления, предприятия оборонной промышленности и информационные ресурсы.
Причём установить организатора подобных операций зачастую значительно сложнее, чем определить, откуда был произведён ракетный пуск. Кибератака может осуществляться через инфраструктуру третьих стран, подставные структуры и скомпрометированные компьютеры, владельцы которых даже не подозревают об их использовании.
Это создаёт особую проблему международной ответственности. Для применения политических, экономических или военных ответных мер необходимо установить виновного. Но само установление виновного в киберпространстве может стать предметом международного спора.
Именно в эту уже достаточно конфликтную среду сегодня стремительно внедряется искусственный интеллект.
Искусственный интеллект — не просто новое оружие
Ошибочно представлять искусственный интеллект как очередной вид вооружений, который можно поставить в один ряд с танками, самолётами или ракетами. Его опасность значительно шире. Искусственный интеллект способен изменить сам характер войны: от обнаружения целей и управления беспилотниками до проведения кибератак, обработки разведывательной информации и принятия оперативных решений.
При этом скорость анализа информации и подготовки решений может многократно возрасти, а время, остающееся человеку для их проверки, — сократиться до минимума.
Но самое опасное заключается в другом. Алгоритм может ошибаться, получать ложные данные, неправильно определять цели. И если человек привыкнет безоговорочно доверять его выводам, последствия одной компьютерной ошибки могут измеряться сотнями человеческих жизней.
Мы приближаемся к ситуации, когда решение о нанесении удара формально принимает человек, но фактически выбор цели и оценку необходимости её уничтожения уже сделала машина.
А кто будет отвечать за последствия? Разработчик программы, военный командир, политическое руководство или алгоритм, который невозможно привлечь к ответственности?
Новая гонка вооружений, которую невозможно остановить?
В отличие от традиционных вооружений, искусственный интеллект практически невозможно контролировать привычными международными методами.
Ядерные боеголовки можно учитывать, ракетные установки — обнаруживать, военные предприятия — инспектировать. Но как пересчитать алгоритмы? Как установить, сколько интеллектуальных военных систем создано в государстве, какими возможностями они обладают и где используются?
Одна и та же программа может обслуживать гражданскую инфраструктуру, анализировать медицинские данные, управлять транспортом и одновременно применяться для военной разведки или киберопераций.
Но даже если завтра государства договорятся об ограничении военного искусственного интеллекта, возникает главный вопрос: кто гарантирует выполнение этих соглашений?
Предположим, одна страна прекращает определённые разработки, а её потенциальный противник тайно продолжает работу. Через несколько лет он получает решающее технологическое преимущество. Может ли государство сознательно пойти на такой риск? Вряд ли.
Поэтому сегодня фактически начинается новая гонка вооружений, участниками которой становятся не только армии и оборонные предприятия, но и университеты, научные центры, крупнейшие технологические корпорации.
И самое тревожное: в этой гонке опасно не только отстать, но и победить. Ведь технологическое превосходство одной державы неизбежно будет стимулировать её противников к поиску новых, ещё более опасных средств противодействия.
Чтобы защититься от искусственного интеллекта, придётся создавать ещё более совершенный искусственный интеллект
В этом заключается главный парадокс новой эпохи. Для защиты от интеллектуальных кибератак государства вынуждены создавать собственные интеллектуальные системы киберобороны. Для противодействия беспилотным комплексам — разрабатывать автоматизированные средства их обнаружения и уничтожения. Для защиты информационного пространства — применять алгоритмы противодействия дезинформации.
Каждый новый способ нападения вызывает появление нового средства защиты. А каждое совершенствование защиты заставляет противника искать более эффективные способы нападения.
И этот процесс практически не имеет естественных ограничителей. В результате возникает опасная зависимость: чем больше угроз создаёт искусственный интеллект, тем больше государства вынуждены вкладывать в его военное развитие. Получается, что даже государства, искренне выступающие за международные ограничения, будут вынуждены продолжать собственные разработки из опасения оказаться беззащитными.
И здесь возникает ещё одна проблема: стремление принимать решения быстрее противника может привести к постепенной передаче всё больших полномочий автоматизированным системам.
А значит, возрастает вероятность ситуации, когда техническая ошибка, ложная тревога или неверная оценка угрозы запустит цепь ответных действий, которую политическое руководство уже не успеет остановить.
Кто остановит войну, если решения начнут принимать машины?
Международное сообщество ещё будет проводить конференции, принимать декларации и создавать комиссии по контролю над военным искусственным интеллектом.
Безусловно, это необходимо. Но история международных отношений уже продемонстрировала, насколько трудно обеспечить выполнение даже тех соглашений, предмет которых можно физически обнаружить и пересчитать.
С искусственным интеллектом эта задача становится несравнимо сложнее. И здесь главная угроза даже не в том, что однажды появится полностью автономная машина, способная самостоятельно начать войну.
Гораздо опаснее, если государства, стремясь не уступить противнику, сами постепенно передадут алгоритмам право определять, кого считать угрозой, какую цель уничтожить и когда нанести удар.
Тогда скорость военного противоборства начнёт превосходить возможности политического контроля.
Мы вступаем в эпоху, когда вооружённый конфликт может развиваться быстрее, чем государственные лидеры успеют осознать его последствия.
Именно поэтому главный вопрос заключается уже не только в том, удастся ли человечеству ограничить военное применение искусственного интеллекта. Сумеет ли оно вообще сохранить контроль над войной, если её важнейшие решения будут приниматься со скоростью компьютера?
На протяжении столетий люди создавали всё более разрушительное оружие, а затем пытались договориться об ограничении его применения. Теперь они создают технологию, которая способна не только управлять оружием, но и влиять на решение о его использовании.
И если международное сообщество вновь опоздает с созданием действенных механизмов безопасности, цена этого опоздания может оказаться катастрофической.
Ведь самая страшная перспектива новой гонки вооружений — не война человека против искусственного интеллекта, а война людей, в которой машины будут принимать решения быстрее, чем люди смогут их остановить.
PhD Юрий Бочаров , политолог, Израиль
