От «плохой сделки Обамы» к войне Трампа
История нынешнего конфликта началась задолго до первых ракет. В 2015 году администрация Барака Обамы вместе с другими мировыми державами заключила с Ираном ядерное соглашение — JCPOA, которое ограничивало иранскую ядерную программу и, в частности, устанавливало потолок обогащения урана в 3,67%.
Дональд Трамп с самого начала называл это соглашение одной из худших сделок, заключённых Соединёнными Штатами. В мае 2018 года он вывел США из JCPOA, восстановил санкции и обещал добиться от Тегерана гораздо более выгодного и жёсткого соглашения. Позднее он неоднократно говорил, что Иран в конечном счёте вернётся за стол переговоров и заключит уже «хорошую сделку».
Получилось несколько иначе. После выхода США из соглашения система ограничений JCPOA постепенно разрушилась, а Иран начал наращивать и уровень обогащения, и запасы обогащённого урана. В результате речь шла уже не просто о превышении разрешённых соглашением Обамы 3,67%. К июню 2025 года, по оценке МАГАТЭ, Иран накопил около 440,9 кг урана, обогащённого до 60% — уровня, находящегося всего в одном техническом шаге от оружейных примерно 90%. По расчётному критерию МАГАТЭ, этого количества после дополнительного обогащения могло бы хватить для получения оружейного материала примерно для десяти ядерных бомб
В этом есть довольно неприятная для Трампа историческая ирония. Он уничтожил соглашение Обамы, обещая заменить его гораздо лучшей сделкой, — а спустя несколько лет вновь оказался перед той же проблемой, только с существенно более развитой иранской ядерной программой и практически готовой ядерной бомбой.
Поэтому, вернувшись в Белый дом, Трамп снова сформулировал старое требование предельно просто: у Ирана не должно быть ядерного оружия. Затем планка была поднята ещё выше: администрация стала настаивать фактически на нулевом обогащении урана внутри Ирана. Сам Трамп публично заявлял: «никакого обогащения и никакого ядерного оружия», а Марко Рубио объяснял, что для мирной атомной энергетики Тегеран может импортировать готовое топливо и вообще не нуждается в собственном обогащении.
И вот отсюда уже начинается арифметика первоначальных требований.
С чего начинались требования США
Непосредственно перед войной центральным предметом переговоров оставалась ядерная программа. 25 февраля Марко Рубио прямо говорил, что очередной раунд переговоров будет в основном посвящён именно ей. Американская позиция фактически сводилась к тому, что одного обещания «мы не создадим бомбу» недостаточно: Вашингтон хотел прекращения самостоятельного обогащения урана. Одновременно администрация всё жёстче ставила вопрос о баллистических ракетах, причём Рубио подчёркивал, что отказ Ирана обсуждать ракетную программу является для США серьёзной проблемой.
То есть до начала войны спор уже состоял не из одного пункта. Его можно свести к трём базовым требованиям:
- Ядерная программа: Иран не получает ядерного оружия и прекращает собственное обогащение.
- Баллистические ракеты: ограничение угрозы американским базам и союзникам в регионе.
- Региональная военная система: сокращение возможностей Ирана поддерживать вооружённые группировки и проецировать силу за пределы собственной территории. Эти направления были закреплены ещё в американской политике «максимального давления».
А когда переговоры закончились войной, требования превратились уже в официальные военные цели операции «Эпическая ярость», начавшейся 28 февраля.
Когда «неизменные цели» начали меняться
Стоит отметить, что через месяц боев 1 апреля Белый дом подчёркивал: цели операции «Эпическая ярость» остаются «ясными и неизменными» — уничтожить ракетный потенциал и производство ракет, разгромить иранский флот, пресечь поддержку региональных прокси и не допустить появления у Ирана ядерного оружия. Более того, администрация Трампа специально повторяла эти формулировки почти ежедневно, чтобы показать: Америка не втягивается в очередную бесконечную ближневосточную войну, а выполняет заранее определённую военную задачу.
А затем произошло самое интересное. Уже 8 апреля Белый дом объявил, что за 38 дней эти задачи фактически выполнены и Иран согласился на прекращение огня. Но рядом с прежними целями появилась новая формула, которой в начале войны вообще не было: возобновление судоходства через Ормузский пролив. Вашингтон сообщил, что прекращение огня сопровождается открытием Ормузского пролива, а более широкое мирное соглашение ещё только предстоит согласовать.
Но здесь стоит напомнить простую вещь: до войны Ормуз и так был открыт. Иран не выдвигал никаких особых условий судоходства, а через пролив ежедневно беспрепятственно проходили огромные объёмы нефти, обеспечивавшие значительную часть мирового рынка. Иными словами, одной из главных «побед» войны оказалось возвращение к ситуации, которая существовала до её начала.
Но здесь важно не упрощать. Формально Белый дом не заявил: «мы изменили цели войны». Наоборот, официальная версия заключалась в том, что якобы первоначальные военные цели уже достигнуты. Изменилась практическая формула окончания войны. Это принципиальное различие.
В начале марта США объясняли необходимость войны иранскими ракетами, флотом, прокси и угрозой ядерного оружия. А уже в начале апреля непосредственным условием прекращения огня стало уже обеспечение прохода судов через Ормуз. Reuters сообщал, что Трамп согласился на двухнедельное прекращение огня менее чем за два часа до истечения его собственного ультиматума Ирану: открыть пролив либо столкнуться с новыми масштабными ударами.
То есть за несколько недель произошёл довольно любопытный политический переход: «Иран должен быть лишён способности угрожать региону» до «Иран должен открыть Ормуз».
Именно здесь стоит впервые задать вопрос, который будет проходить через весь этот материал: если первоначальные цели уже были достигнуты, почему для прекращения войны понадобилось ещё о чём-то договариваться с якобы разгромленным Ираном?
Военная победа — ещё не политический результат
С американской военной точки зрения основания для заявления о победе действительно были. К концу марта руководство США сообщало о фактическом уничтожении иранского флота, подавлении авиации и ПВО, тяжелейшем повреждении ракетной промышленности и способности Ирана проецировать обычную военную силу за пределы страны. Даже формулировки администрации к этому времени становились всё более категоричными: «флот уничтожен», «авиация в основном уничтожена», «ракетные возможности систематически ликвидируются».
Но между двумя утверждениями — «мы уничтожили военный объект» и «мы заставили противника принять наши политические условия» — существует очень большая дистанция.
Вторую статью нашего цикла мы как раз закончили на этом парадоксе. Ирану не удалось остановить американскую авиацию или сохранить прежнюю структуру вооружённых сил. Зато ему удалось сохранить способность причинять США и их союзникам экономический и политический ущерб. И главным инструментом этой способности оказался уже не самолёт, не танк и даже не баллистическая ракета. Им стала география.
Ормуз меняет правила войны
К моменту первого прекращения огня Ормузский пролив превратился из одного из театров войны в главный переговорный актив Ирана.
Показательно заявление министра обороны США Пита Хегсета 8 апреля. Объявляя прекращение огня, он одновременно говорил, что американские силы останутся в регионе и будут готовы немедленно возобновить удары, если Иран не выполнит договорённости. А говоря о проливе, он отдельно отметил достигнутое соглашение, по которому Иран должен был пропускать суда.
Получалась довольно необычная конструкция. Америка заявляла, что разгромила противника. Америка заявляла, что выполнила свои военные задачи. Америка утверждала, что именно Иран попросил прекращения огня. Но открыть важнейшую морскую артерию мировой экономики всё равно должен был именно Иран — в рамках отдельной договорённости.
Когда условия начал выставлять Иран
Но если посмотреть на первый меморандум уже не через заявления Белого дома о «принуждении Ирана к миру», а через его содержание, картина получается значительно интереснее.
В июньском меморандуме вопрос ядерной программы не был окончательно решён. Был зафиксирован общий принцип, что Иран не должен обладать ядерным оружием, однако судьба накопленного обогащённого урана, режим инспекций и конкретные ограничения ядерной программы переносились на последующие переговоры, для которых отводилось до 60 дней. То есть война начиналась под лозунгом о ликвидации ядерной угрозы, а закончить её решили раньше, чем стороны договорились, что именно делать с самой ядерной программой.
Зато в первой, практической части договорённостей на первый план вышел Ормузский пролив. Иран должен был обеспечить безопасный проход судов, но встречные обязательства получали и Соединённые Штаты: снять блокаду иранских портов, начать снятие ограничений на экспорт иранской нефти и обсуждение размораживания иранских активов. Иными словами, речь шла уже не о безоговорочном выполнении требований победителя побеждённой стороной, а о вполне предметном обмене уступками.
Ещё показательнее судьба второго первоначального требования — баллистических ракет. Ограничение ракетной программы не стало немедленным условием прекращения огня. Более того, Тегеран публично продолжал заявлять, что его баллистические ракеты вообще не являются предметом переговоров. К июню сам Трамп уже допускал сохранение Ираном определённого ракетного потенциала — в «относительной пропорции» к возможностям соседних государств Залива.
Но особенно любопытная метаморфоза произошла с третьей целью — иранскими прокси. В начале войны Вашингтон собирался лишить Иран возможности вооружать и поддерживать региональные группировки. А в меморандуме уже появилась совсем другая конструкция: прекращение военных действий должно было распространяться на все фронты, включая конфликт Израиля с «Хезболлой» в Ливане, хотя ни Израиль, ни «Хезболла», ни правительство Ливана сторонами американо-иранского соглашения вообще не являлись.
И Тегеран быстро воспользовался этой формулой. Министр иностранных дел Ирана Аббас Аракчи заявил, что полное прекращение региональной войны невозможно без окончания боевых действий в Ливане и вывода израильских войск с занятых там территорий. Более того, он прямо предупредил: новые израильские удары по Ливану или продолжение присутствия израильских войск Иран будет рассматривать как нарушение американо-иранского меморандума.
Получалась почти парадоксальная ситуация. Америка начинала войну с требованием лишить Иран возможности поддерживать «Хезболлу». А через несколько месяцев Иран уже использовал переговоры с Америкой, чтобы ставить вопрос о действиях Израиля против «Хезболлы». Как сообщал Reuters «Хезболла» получила от Тегерана заверения: действия Израиля в Ливане будут влиять на дальнейшие переговоры США и Ирана.
При этом Израиль свою позицию не изменил: он настаивал на праве самостоятельно защищать своих граждан и наносить удары по «Хезболле», если считал её действия угрозой, несмотря на давление Вашингтона в пользу прекращения боевых действий. Нетаньяху также подчёркивал, что Израиль сохраняет за собой право отвечать на угрозы на всех фронтах, включая Ливан и непосредственно Иран. В мае после разговора с Трампом он прямо заявлял о сохранении такого права, а в июне Израиль вновь наносил удары, несмотря на американские призывы к сдержанности.
Таким образом, Тегеран пытался включить израильско-ливанский фронт в американо-иранский переговорный пакет, но Израиль не соглашался связывать собственную безопасность условиями сделки Вашингтона с Ираном. Какую роль в итоге сыграл Израиль в этой войне, насколько его цели совпадали с американскими и почему его представление о «победе» оказалось иным, мы разберём отдельно в одной из следующих частей цикла.
Иран «принудили» к миру?
Иран действительно понёс колоссальное военное поражение. Но за переговорным столом он уже не просто принимал условия победителя — он начал предъявлять собственный счёт. Тегеран требовал снятия американской блокады, ослабления нефтяных санкций, увязывал открытие Ормузского пролива с уступками Вашингтона и пытался распространить условия урегулирования даже на действия Израиля против «Хезболлы» в Ливане.
Более того, возникла почти перевёрнутая для обычной логики войны ситуация: государство, которое Вашингтон объявил разгромленным и принуждённым к миру, добилось включения в меморандум положения о разработке программы восстановления и экономического развития Ирана объёмом не менее 300 млрд долларов, которую США должны были формировать вместе с региональными партнёрами. А уже позднее Тегеран пошёл ещё дальше и стал прямо требовать компенсации за ущерб, нанесённый американскими и израильскими ударами, связывая с этим в том числе вопрос открытия Ормуза. Иными словами, после войны, которую Америка объявила своей победой, обсуждалось уже не только то, что должен сделать побеждённый Иран, но и сколько победители и их союзники должны вложить в восстановление побеждённого.
То есть объявленный Трампом военный разгром Ирана не превратился в его безоговорочную капитуляцию. Напротив: по мере того как война приближалась к переговорам, Тегеран начал выставлять собственные условия её окончания.
Победа, которую отложили до выборов
От первоначального набора американских требований к концу этой фазы войны осталось удивительно немного. Ядерную программу отложили на последующие переговоры. Обогащение урана перестало быть условием немедленного прекращения огня. Баллистические ракеты вообще исчезли из практической повестки. Исчезло и требование лишить «Хезболлу», ХАМАС, хуситов и другие связанные с Тегераном вооружённые структуры иранской военной и финансовой поддержки. На первом месте остался Ормузский пролив — открыть судоходство и не допустить нового нефтяного кризиса.
Ещё совсем недавно Трамп почти ежедневно обещал новые удары и окончательный разгром Ирана. Но затем тон Вашингтона начал меняться. В коротком интервью Бараку Равиду президент США уже говорил не о скором военном решении, а о том, что предпочитает договориться с Тегераном, даже если соглашение окажется далеко не идеальным.
Задержка с открытием Ормуза тоже, похоже, перестала вызывать прежнюю воинственность. «Мы ведём с ними лишь полу-переговоры. Мы просто наблюдаем», — объяснил Трамп, добавив, что Иран находится в тяжёлом экономическом положении и что «всё уладится». Ещё вчера это была «Эпическая ярость». Сегодня — шахматная партия.
Тем временем Иран не только не капитулировал, но продолжил повышать ставки. К требованию снять санкции, разблокировать замороженные активы и прекратить американскую морскую блокаду добавились гарантии отказа от новых угроз и ударов по самому Ирану и его союзникам в Ливане, Палестине, Йемене и Ираке. А среди требований появилась уже совсем необычная для «побеждённой стороны» позиция — компенсация ущерба, нанесённого войной.
И вот, пожалуй, самое показательное. По сообщениям израильских СМИ, Вашингтон сейчас добивается от Израиля завершения или замораживания военных операций сразу на трёх направлениях — Иран, Ливан и Газа. Предполагается, что эта пауза должна продлиться как минимум до промежуточных выборов в США в ноябре, после чего администрация проведёт новую оценку ситуации.
Получается довольно странная картина победы. Иран разгромлен, но продолжает выставлять условия. Первоначальные цели войны исчезают одна за другой. Главной задачей Белого дома становится уже не уничтожение иранских ракет и не судьба его ядерной программы, а открытие Ормузского пролива, который до войны и так был открыт и самое главное требование — «просьба» несколько месяцев относительной тишины.
И поэтому вопрос теперь звучит уже иначе. Не только кого принудили к миру, но и почему Соединённым Штатам вдруг понадобился мир именно сейчас. Ответ, возможно, находится вовсе не в Тегеране и не в Ормузском проливе. Он находится в Америке.
Почему войну решили поставить на паузу до выборов и какую цену за неё может заплатить сам Дональд Трамп — об этом в следующей части «Геополитики простыми словами».
PhD Юрий Бочаров, политолог, Израиль
