Почему за дипломатическими заявлениями о мире всё отчётливее проступает соперничество Лондона и Вашингтона за будущее Украины и Чёрного моря
Сегодня, когда политики вновь обсуждают возможность прекращения российско-украинской конфликта, я предлагаю посмотреть на происходящее под несколько иным углом. Возможно, несколько непривычным и даже спорным. Мне кажется, мы всё чаще упускаем из виду одно обстоятельство: у великих держав существуют собственные интересы, которые далеко не всегда совпадают даже тогда, когда они официально называют друг друга союзниками.
Мы привыкли рассматривать украинский конфликт как противостояние России и Украины при поддержке последней со стороны коллективного Запада. Однако действительно ли этот Запад настолько коллективен? Насколько совпадают интересы США, Великобритании и Европейского союза? И главное — одинаково ли они представляют себе будущее Украины после завершения войны?
Как показывают большинство событий, сегодня на украинском направлении разворачивается не только российско-украинское противостояние, но и скрытая геополитическая конкуренция между Великобританией и Соединёнными Штатами за влияние на послевоенную Украину.
Причём речь идёт не только о природных ресурсах, промышленности и многомиллиардных контрактах. Ставки гораздо выше: Чёрное море, Азовское море, военно-морское присутствие, транспортные коридоры, энергетические системы и сама архитектура европейской безопасности. И в этой конкуренции у Вашингтона и Лондона могут оказаться совершенно разные представления о том, когда и на каких условиях должна закончиться война.
Англия пытается вернуть себе статус «владычица морей»!
У Великобритании существует многовековая традиция рассматривать контроль над морскими коммуникациями как один из главных инструментов своего международного влияния. Британская империя строилась не только на владении колониями. Её могущество определялось способностью контролировать торговые маршруты, морские проливы, порты и стратегические территории.
Достаточно вспомнить Крымскую войну 1853–1856 годов, когда Великобритания вместе с Францией и Османской империей воевала против Российской империи. Противостояние вокруг Чёрного моря тогда было частью гораздо более широкой борьбы за европейский баланс сил. Прошло более полутора столетий. Британская империя исчезла, но география осталась прежней.
И вот 16 января 2025 года Лондон подписывает с Киевом соглашение о столетнем партнёрстве. Для обычного межгосударственного документа это весьма необычный политический горизонт. Причём речь идёт далеко не только о дружбе, культуре или торговле.
Особое место в соглашении занимает военно-морское сотрудничество. Стороны предусматривают взаимодействие в обеспечении безопасности Чёрного и Азовского морей, развитие украинских военно-морских сил, совместные мероприятия и формирование долгосрочных механизмов морской безопасности. В сопровождающей декларации говорится даже о возможности деятельности украинских и британских военно-морских сил в составе совместных группировок.
Обратим внимание: Великобритания не является черноморским государством. Более того, Конвенция Монтрё ограничивает пребывание военных кораблей нечерноморских стран в Чёрном море. Поэтому Лондону гораздо выгоднее не стремиться к прямому формальному контролю над акваторией, а сформировать устойчивую систему влияния через украинский флот, подготовку кадров, технологии, совместные операции и военно-морскую инфраструктуру. Именно так можно закрепиться в стратегически важном регионе, не приобретая там ни одного квадратного километра собственной территории.
На мой взгляд, подобное соглашение трудно рассматривать исключительно как акт бескорыстной поддержки Украины. Это долгосрочная геополитическая инвестиция.
Условно говоря, британский премьер-министр получает возможность однажды заявить: мы вернули Великобритании роль одной из определяющих сил в системе безопасности Чёрного моря. Разве не достойная политическая цель для государства, которое веками гордилось своим статусом владычицы морей?
Почему переговоры о мире так часто заканчивались ничем?
Вернёмся в начало 2022 года. Уже через несколько дней после российского вторжения начались переговоры между Москвой и Киевом. В марте они продолжились в Стамбуле, где обсуждались принципы возможного мирного урегулирования.
Сегодня известно, что переговоры были значительно серьёзнее, чем представлялось тогда многим наблюдателям. Стороны обсуждали украинский нейтралитет, гарантии безопасности, ограничения вооружений и другие элементы будущего соглашения.
Окончательно согласованного документа не существовало, разногласия оставались существенными. Но возможность договорённости рассматривалась всерьёз.
Именно в этот момент, 9 апреля 2022 года, в Киев приезжает британский премьер-министр Борис Джонсон. Впоследствии один из руководителей украинской переговорной делегации Давид Арахамия рассказал, что Джонсон рекомендовал не подписывать соглашение с Россией, а продолжать сопротивление. При этом Джонсон гарантировал практически любую поддержку , в том числе и военную. Причём это были не просто слова. Уже во время того визита Джонсон объявил о передаче 120 бронемашин, противокорабельных ракетных систем и дополнительной финансовой помощи. Он также говорил о готовности Великобритании предоставлять Украине вооружение, современные технологии и разведывательную информацию.
Последующие события лишь подтвердили масштаб британского военного участия. На Украине появились подразделения британской морской пехоты, в Великобритании проходили подготовку украинские морские пехотинцы и диверсионно-десантные группы. Лондон поставлял противокорабельное вооружение, ракеты Storm Shadow, подводные беспилотные аппараты, участвовал в развитии украинских военно-морских сил. В феврале 2024 года министр обороны Великобритании Грант Шаппс прямо признал значительную роль британских вооружений и морских беспилотных систем в изменении ситуации на Чёрном море. Таким образом, британское участие постепенно вышло далеко за рамки дипломатической поддержки, превратившись в масштабное военно-техническое присутствие в Черноморском регионе.
Разумеется, Великобритания и до сих пор официально не признаёт, что сорвала переговоры. Да и было бы упрощением утверждать, что судьбу возможного соглашения определил исключительно один британский премьер-министр.
Однако для меня принципиален другой вопрос. Почему Лондон оказался среди наиболее последовательных сторонников продолжения военного сопротивления, когда ещё сохранялись возможности дипломатического компромисса?
Объяснение, согласно которому британское руководство исключительно заботилось об интересах Украины, выглядит неполным. Ведь британский премьер-министр избирается не украинскими гражданами. Его главная обязанность — защищать интересы Соединённого Королевства.
Если Дональд Трамп открыто провозглашает принцип «Америка прежде всего», почему мы должны предполагать, что британские премьеры руководствуются каким-то противоположным принципом?
Не логичнее ли предположить, что Лондон уже тогда оценивал войну через призму собственного стратегического интереса: ослабления России, укрепления британских позиций в Восточной Европе и создания новых возможностей для влияния в Черноморском регионе?
Это не означает, что британские интересы были единственной причиной неудачи переговоров. Россия и Украина имели собственные, зачастую несовместимые условия мира. Но я позиция Лондона тогда существенно повлияла на выбор между продолжением войны и поиском компромисса. И последующее развитие событий заставляет воспринимать такую версию всё серьёзнее.
Послевоенная Украина — рынок почти на 600 миллиардов долларов
Есть обстоятельство, о котором почему-то говорят значительно реже, чем о поставках оружия. Война рано или поздно закончится. И тогда начнётся совершенно другой процесс — восстановление разрушенной страны. По оценке Всемирного банка, опубликованной 23 февраля 2026 года, потребности восстановления и реконструкции Украины на ближайшее десятилетие составляют почти 588 миллиардов долларов.
За этой суммой стоят будущие строительные контракты, энергетические проекты, железные дороги, мосты, морские порты, аэропорты, промышленность, телекоммуникационные системы, добыча полезных ископаемых и финансовые услуги.
Конечно, 588 миллиардов — это прежде всего оценка потребностей страны, а не гарантированный объём будущей прибыли иностранных компаний. Для реализации всех этих проектов ещё предстоит найти финансирование.
Но именно здесь начинается самое интересное. Кто будет предоставлять кредиты? Кто будет определять инвестиционные приоритеты? Чьи компании получат контракты? По каким законам и через какие финансовые центры будут проходить расчёты? Кто будет страховать инвестиции, обеспечивать безопасность портов и контролировать транспортные маршруты? И главное, кто получит возможность влиять на принятие решений?
В британском столетнем соглашении присутствует не только военно-морская составляющая. Там предусмотрено развитие экономического сотрудничества, участие финансового Сити, содействие доступу Украины к международным рынкам капитала и даже возможность применения элементов английского права в финансовых контрактах.
Таким образом, Лондон стремится встроиться не только в украинскую оборону, но и в механизмы её будущего экономического развития.
А что делает Вашингтон? 30 апреля 2025 года Соединённые Штаты подписывают с Украиной собственное соглашение — о создании совместного инвестиционного фонда восстановления. В соответствии с установленным механизмом в фонд должны направляться 50 процентов определённых будущих государственных поступлений от новых проектов разработки природных ресурсов. Управление осуществляется совместно американской и украинской сторонами, а доходы первоначально реинвестируются в Украину.
Формально американский и британский договоры друг другу не противоречат. Но геополитика редко ограничивается юридическими формулировками. Но возникает весьма интересная ситуация: Великобритания закрепляет долгосрочные позиции в обороне, морской безопасности и финансах, а США создают собственный механизм экономического влияния на Украину. Причём американское соглашение предусматривает совместный контроль над инвестиционным фондом и приоритетные права США на приобретение отдельных ресурсов или выбор их покупателей. Таким образом, Вашингтон получает существенные рычаги влияния на будущие инвестиционные проекты и круг компаний, которые смогут в них участвовать.
Но главное здесь , что обе державы уже занимают места за столом будущего послевоенного экономического устройства Украины. Поэтому у меня возникает вполне естественный вопрос: кто будет определять правила этой большой послевоенной игры — Лондон или Вашингтон?
Можно сколько угодно говорить о союзнической солидарности, но когда речь заходит о сотнях миллиардов долларов, стратегических портах, ресурсах и транспортных коридорах, интересы даже самых близких партнёров далеко не всегда совпадают.
Трамп меняет правила игры
С приходом Дональда Трампа американская политика приобрела заметно более прагматичный, а временами и откровенно коммерческий характер. Трамп не скрывает желания получать конкретную выгоду от американского участия в международных процессах. Украинский конфликт для него не исключение.
Полагаю, что в отличие от британской модели длительного стратегического присутствия Трамп рассматривает прекращение войны как возможность заключить большую политическую и экономическую сделку. Причём такую сделку, ключевые параметры которой будут определяться прежде всего Вашингтоном.
Последние события только усиливают подобное впечатление.
В октябре 2026 года администрация Трампа пошла на соглашение с Россией о поставках дизельного топлива, рассчитывая снизить энергетические издержки. Затем, 17 октября, американский президент приостановил применение нового пакета антироссийских санкций, сославшись на национальные интересы.
Одновременно возникли серьёзные проблемы с использованием Украиной отдельных возможностей американской военной спутниковой системы Starshield. Ограничения затронули связь с быстро движущимися беспилотниками.
Пока нет окончательно установленного ответа, кто именно распорядился ввести эти ограничения. Но сам эпизод показывает, насколько украинские военные возможности зависят от американской технологической инфраструктуры.
Трамп также открыто выражал недовольство ударами Украины по российским нефтеперерабатывающим объектам, связывая их с ростом цен на топливо. Для Киева удары по российской энергетике являются инструментом военного давления. Для американского президента, стремящегося снизить цены на внутреннем рынке в преддверии промежуточных выборов, они превращаются в экономическую проблему.
Вот вам и расхождение интересов союзников. Но если пойти дальше, возникает более серьёзное предположение.
Не пытается ли Трамп показать Киеву и его европейским сторонникам, что без американских технологий, разведывательной поддержки, вооружений и финансовых механизмов продолжать войну на прежних условиях будет значительно сложнее? Иными словами, Вашингтон располагает рычагами, позволяющими принуждать к переговорам даже без прямого военного вмешательства.
А кто в такой ситуации заинтересован в сохранении способности Украины продолжать сопротивление? Прежде всего те государства, которые считают возможное урегулирование на предлагаемых Трампом условиях стратегическим поражением. И Великобритания, на мой взгляд, занимает среди них особое место.
Борьба за Украину — или борьба за европейскую безопасность?
Здесь мы подходим к главному противоречию. Если Трамп добьётся прекращения войны через прямые договорённости с Москвой, он сможет претендовать на главную роль в определении послевоенных политических условий. А что тогда останется Лондону?
Возможно, значительная часть уже подписанных соглашений продолжит действовать. Британские компании по-прежнему смогут участвовать в восстановлении Украины, а военно-техническое сотрудничество никуда автоматически не исчезнет.
Но совершенно другое дело — участвовать в создании послевоенной системы безопасности в качестве одного из определяющих игроков или оказаться перед фактом договорённостей, заключённых Вашингтоном и Москвой. Именно второй сценарий, как мне кажется, представляет для Великобритании наибольшую опасность.
Потому что речь идёт уже не столько о коммерческих контрактах, сколько о политическом весе страны. Великобритания после выхода из Евросоюза стремится сохранить самостоятельную международную роль. Черноморский регион и военное сотрудничество с Украиной предоставляют ей дополнительные возможности.
Здесь можно формировать военно-политические коалиции, развивать оборонную промышленность, оказывать влияние на морскую безопасность и участвовать в определении новых правил регионального устройства. И всё это — не имея общей границы с Украиной.
Поэтому я не исключаю, что для Лондона продолжение военной поддержки Киева является одновременно и способом противодействия России, и способом не допустить формирования новой архитектуры европейской безопасности без существенного британского участия.
Насколько это соответствует интересам самой Украины — отдельный вопрос.
Евросоюз между двумя центрами силы
А где же во всей этой истории Европейский союз? На первый взгляд, именно европейские государства несут всё более значительную финансовую нагрузку, связанную с продолжением конфликта.
На 2026–2027 годы Евросоюз предусмотрел кредитный механизм поддержки Украины в размере 90 миллиардов евро, из которых около 60 миллиардов предназначаются для оборонных потребностей. Но финансовые возможности и политическая самостоятельность — не одно и то же.
Евросоюз остаётся объединением государств с различными национальными интересами. Его экономика и безопасность тесно связаны с Соединёнными Штатами, тогда как по украинскому вопросу многие европейские правительства придерживаются позиций, близких к британским. Более того, в июле 2026 года государства ЕС согласовали участие Великобритании в механизме поддержки Украины, открыв возможность закупок британской оборонной продукции в рамках программы.
Получается своеобразная конструкция: Евросоюз привлекает финансовые ресурсы, Великобритания расширяет военно-промышленное участие, а США сохраняют ключевые технологические и стратегические рычаги влияния. При этом часть политических и деловых кругов Европы вполне обоснованно рассчитывает участвовать в восстановлении украинской экономики.
Поэтому Евросоюз нельзя считать полностью пассивным участником. Но сможет ли он проводить самостоятельную стратегическую линию, если интересы Лондона и Вашингтона окончательно разойдутся? Я в этом далеко не уверен.
Дружба перед телекамерами и интересы за закрытыми дверями
Разумеется, британские и американские политики продолжают говорить о союзничестве. 14 октября 2026 года новый британский премьер-министр Энди Бёрнем принимал в Лондоне Владимира Зеленского. Британская сторона вновь подтвердила военную поддержку Украины. Одновременно премьер говорил о необходимости восстановления отношений Киева и Вашингтона.
Но я бы не спешил воспринимать подобные заявления как доказательство отсутствия разногласий. В международной политике существует огромная разница между публичной дипломатией и реальным согласованием национальных интересов.
Ни один ответственный премьер-министр не станет объявлять с парламентской трибуны, что намерен вытеснить своего главного союзника из перспективного региона. Он будет говорить о партнёрстве, совместных ценностях, безопасности и мире. И, вполне возможно, одновременно добиваться таких экономических и политических условий, которые будут наиболее выгодны именно его государству.
Это не обязательно заговор. Это обычная логика геополитической конкуренции. История знает множество примеров, когда вчерашние союзники становились соперниками при разделе сфер влияния после завершения войн.
Почему мы должны заранее исключать подобную возможность применительно к Украине?
Кто заинтересован в окончании войны, а кто — в условиях её окончания?
Мне представляется, что сегодняшний украинский конфликт постепенно приближается к своеобразной развилке. Соединённые Штаты при Трампе могут быть заинтересованы в скорейшей договорённости, которая позволит Вашингтону закрепить своё влияние на послевоенное устройство Украины и одновременно пересмотреть отдельные элементы отношений с Россией.
Великобритания, напротив, может считать неприемлемым урегулирование, которое ограничит украинские военно-морские возможности, ослабит европейскую систему сдерживания России и сократит роль Лондона в регионе. Здесь и возникает потенциальный конфликт интересов.
Если сохранение британского влияния предполагает длительное военно-политическое присутствие на Украине, а американская стратегия требует скорейшего завершения войны через компромисс с Москвой, то эти две линии неизбежно начинают сталкиваться.
И от их столкновения может зависеть гораздо больше, чем принято обсуждать в официальных заявлениях. Разумеется, нельзя забывать, что войну начала Россия, что Москва также выдвигает собственные требования и что Украина имеет самостоятельные национальные интересы. Ни Лондон, ни Вашингтон не способны единолично отменить эти обстоятельства.
Но и утверждать, будто исход войны определяется исключительно положением войск на линии фронта, я бы не стал. История международных отношений свидетельствует об обратном.
Войны начинаются и продолжаются в силу множества обстоятельств, но их политические итоги нередко определяются за столами переговоров, где сильнейшие державы пытаются согласовать новый баланс интересов. И здесь сегодня может разворачиваться не менее напряжённая борьба, чем на линии соприкосновения.
Война за мир, который ещё не наступил
Итак, что мы имеем? Великобритания заключила с Украиной соглашение на сто лет, закрепив в нём военно-морское, оборонное, финансовое и экономическое сотрудничество. Соединённые Штаты создали собственный инвестиционный механизм участия в будущем освоении украинских ресурсов. Послевоенное восстановление Украины оценивается в сотни миллиардов долларов.
Трамп усиливает давление на Киев и одновременно демонстрирует готовность к экономическим договорённостям с Москвой. Лондон продолжает наращивать поддержку Украины, стремясь сохранить её военные возможности и собственное участие в будущем устройстве региона. Евросоюз финансирует значительную часть украинских потребностей, но остаётся ограниченным внутренними противоречиями и зависимостью от трансатлантической системы безопасности.
По отдельности все эти события имеют вполне понятные официальные объяснения. Но если рассматривать их вместе, возникает другая картина. Возможно, мы наблюдаем начало борьбы за послевоенную Украину ещё до того, как закончилась сама война.
И в этой борьбе Великобритания и Соединённые Штаты, оставаясь союзниками на словах и во многих сферах на деле, могут преследовать существенно различающиеся стратегические цели.
При этом не стоит анализировать международную политику только по официальным заявлениям и игнорировать сами принципы, на которых исторически строились отношения великих держав.
За каждым соглашением стоят интересы. За каждой военной программой — представление о будущем балансе сил. За каждым инвестиционным фондом — ожидание экономического результата.
И пока политические лидеры рассуждают о справедливом мире, вокруг будущего украинских портов, предприятий, ресурсов, долгов, транспортных магистралей и военной инфраструктуры уже формируются долгосрочные договорённости.
Поэтому я бы поставил главный вопрос иначе: не кто приведет Украину и Россию к столу для подписания мирного соглашения, а кто получит возможность определять условия жизни и развития Украины после его подписания? Кто станет главным архитектором нового регионального порядка?
Американский президент, стремящийся заключить выгодную сделку? Или британский премьер-министр, мечтающий вернуть своей стране роль великой морской державы?
А возможно, ни один из них не сможет реализовать свои планы без согласия России, Украины, Турции и других и не только европейских государств.
Но в одном я практически уверен: когда война закончится, борьба за Украину не прекратится. Она лишь переместится с полей сражений в кабинеты политиков, банковские офисы и переговорные залы международных корпораций.
И тогда мы, возможно, увидим, что борьба за будущий мир началась задолго до окончания войны.
Пока на Украине продолжаются боевые действия, борьба за то, кому достанется право определять её послевоенное будущее, уже идёт. И от исхода этой борьбы может зависеть не только характер мира, но и то, насколько скоро он вообще наступит.
Юрий Бочаров, политолог, Изриаль
