Почему Ормуз остаётся главным риском мировой экономики.
Ормузский пролив сегодня формально остаётся открытым. Однако мировая экономика уже платит за него так, словно он частично закрыт. Главные последствия ближневосточного кризиса проявляются не столько в цене нефти, сколько в стоимости риска — страховании, логистике, финансировании и доверии инвесторов. Именно поэтому вопрос сегодня заключается уже не в том, будет ли перекрыт Ормуз, а в том, насколько долго мировая экономика сможет жить в режиме «полуоткрытого» пролива.
Экономический аналитик Леонид Шабад анализирует причины устойчивой напряжённости вокруг Ормузского пролива и её влияние на мировую экономику, энергетические рынки и глобальную логистику.
Если судить только по цене нефти, поводов для тревоги немного. Brent торгуется около 75 долларов за баррель, — выше довоенных уровней, но далеко от панических максимумов. В новостях сейчас все неплохо, рынки сохраняют спокойствие, аналитики говорят о «стабилизации». Хотя у побережья Омана месяцами стоят на якоре десятки танкеров, не решаясь войти в Ормузский пролив. Стоимость страхования военного времени выросла в десятки раз. В начале июля США и Иран обменялись ударами почти по сотне объектов, после чего президент Трамп публично объявил перемирие завершённым.
Урегулирование или управляемый конфликт?
Причины конфликта с Ираном никуда не делись, разногласия не урегулированы. При этом боевые действия идут как будто бы не всерьез: удар сменяется паузой, затем переговорами, потом новым ударом. Промежуточные итоги войны сейчас выглядят так: военный потенциал Ирана ослаблен, но у власти партия силовиков, и они настроены продолжать войну. Судьба запасов высокообогащённого урана остаётся неизвестной. Верховный лидер Али Хаменеи погиб в первые дни конфликта, а его преемник почти не появляется на публике. Подписанный в середине июня Исламабадский меморандум открыл шестидесятидневное окно переговоров, которое сейчас выглядит только лишь приоткрытым.
Почему решение конфликта маловероятно? Во-первых, любое долговременное соглашение основано на возможности проверять соблюдение его условий. Эта возможность сейчас разрушена: МАГАТЭ официально признало утрату «непрерывности знания» — непрерывной цепочки инспекций, позволяющей доверять государственным декларациям. Инспекторов не допускают на разрушенные объекты, а местонахождение около 440 килограммов шестидесятипроцентного урана известно только иранским силовикам. Новая сделка стремится вернуть инспекции, но Восток – дело тонкое. Иран официально находится на пороге создания ядерной бомбы: ее как бы нет, и в то же время есть, то есть можно сделать в любой момент. Так что ни разведка, ни инспекции ничего не найдут. Создать ядерное оружие в наше время — уже не Бином Ньютона.
Во-вторых, Вашингтон требует сначала предоставить доступ инспекторам, а затем обсуждать снятие санкций. Тегеран настаивает на противоположном порядке: сначала санкции, потом доступ. Это не техническая деталь переговоров, а классическая проблема «курицы и яйца». К тому же непонятно, кто именно обладает полномочиями говорить от имени государства и гарантировать выполнение договорённостей.
Поэтому самый вероятный сценарий — чередование эскалаций, пауз и переговоров на долгие годы. Ни мира, ни войны.
Что бывает, когда растет не цена, а страховка.
Говоря о «цене нефти», мы почти всегда имеем в виду две разные цены: одну мы постоянно видим в бегущих строках и новостях, — это цена фьючерса Brent. Фьючерсный контракт обращается на бирже, и подавляющее большинство сделок никогда не заканчивается реальной поставкой нефти: позиции закрываются обратными операциями задолго до срока исполнения. Кроме того, расчётная цена Brent привязана к физическим поставкам в Северном море — регионе, где нет войны, инфраструктура работает, а сама цена формируется на основе официальных данных, публичной отчётности и стандартной рыночной информации. Но есть и другая цена – это цена нефти, находящейся в трюме танкера, ожидающего выхода из Персидского залива. За нее покупатель платит стоимость нефти плюс фрахт, плюс военное страхование, плюс сортовые премии и контрактные надбавки. Эта цифра берется не из официальных отчётов, а исходя из частных оценок страховщиков, судовладельцев, фрахтователей, портовых агентов и всех тех, кто ежедневно принимает решения, основываясь на собственных сетях информации. В нормальных условиях эти две цены почти совпадают, но не сейчас и не для этого региона. На пике кризиса физические грузы стоили 130–150 долларов за баррель, тогда как фьючерсы торговались примерно по 118–120 долларов.
Представим себе авиаперелёт. Фьючерс похож на заранее купленный ваучер на конкретный рейс. Физический груз — на билет, который нужно приобрести прямо сейчас, за несколько минут до вылета. В обычный день оба стоят почти одинаково. Но если аэропорт работает вполсилы, половина рейсов отменена, а очередь растягивается на часы, — билет «на сейчас» резко дорожает. И никакой перекупщик не сможет выровнять цены, потому что проблема не в стоимости перелёта, а в самой возможности вовремя улететь.
Так открыт Ормуз или закрыт?
В спокойное время через Ормузский пролив проходило около пятой части всей морской торговли нефтью и более двадцати тысяч судов в год. После февраля 2026 г., по данным IMF PortWatch, движение сократилось до считаных процентов от привычного уровня. На протяжении марта—июня общий трафик держался примерно на одной десятой нормы. В июне появились признаки восстановления — около 576 проходов за месяц, то есть примерно пятая часть обычного объёма, но июльская эскалация опять закрыла проход. Стоимость военного страхования выросла с примерно 0,125% стоимости судна до 2,5–5%.
Начали меняться маршруты перевозок. Крупнейшие контейнерные линии — Maersk, MSC, CMA CGM и Hapag-Lloyd — направили значительную часть флота вокруг мыса Доброй Надежды. Такой путь на несколько недель длиннее и существенно дороже, зато безопаснее. Часть нефтяных потоков ушла на сушу, в трубопроводы к Красному морю. Ближневосточные страны остались в убытке, но кое-кто выиграл. Как показал анализ The New York Times, крупнейшими выгодоприобретателями стали США (они получили около 50 млрд долларов дополнительной экспортной выручки), и Россия — свыше 15 млрд долларов. Почти столетие пролив воспринимался как бесплатная инфраструктура мировой торговли. Теперь это дорогой, частично замещаемый и зависящий от военной и страховой инфраструктуры транспортный коридор.
Новые ближневосточные трубопроводы
Возможно, наиболее долгосрочным последствием кризиса окажется строительство инфраструктуры для транспортировки нефти в обход Ормуза. Когда история с проливом только начиналась, альтернативы уже были. Саудовский нефтепровод «Восток—Запад» (Petroline) длиной около 1200 километров, соединяющий Абкайк с портом Янбу на Красном море, способен транспортировать примерно семь миллионов баррелей нефти в сутки. За время кризиса Saudi Aramco вывела его практически на полную мощность, назвав критически важной артерией национального экспорта. Эмиратский трубопровод ADCOP соединяет месторождения Хабшан с портом Фуджайра на побережье Оманского залива, уже за пределами Ормузского пролива. Его пропускная способность составляет около полутора миллионов баррелей в сутки. Оба этих маршрута могут компенсировать лишь часть примерно двадцати миллионов баррелей, которые раньше ежедневно проходили через Ормуз, поэтому после марта началась новая волна инфраструктурных проектов.
ОАЭ резко ускорили строительство второй нитки трубопровода к Фуджайре. Уже к маю проект был готов примерно наполовину, а ввод в эксплуатацию намечен на 2027 год. Саудовская Аравия обсуждает дальнейшее увеличение мощности своих трубопроводов ещё примерно на два миллиона баррелей в сутки. Кувейт, который, как и Катар с Бахрейном, не располагает собственным обходным маршрутом, ведёт переговоры об использовании инфраструктуры соседей. В регионе начинается «трубопроводная гонка» но строительство инфраструктуры все равно требует времени. Даже если бы конфликт завершился сегодня, по оценке главы ADNOC, восстановление экспортных поставок до 80% привычного уровня заняло бы около четырёх месяцев, а полная нормализация ожидается не раньше 2027 года. К тому же альтернативные маршруты тоже уязвимы. Терминал в Фуджайре уже подвергался атакам беспилотников, а насосные станции саудовского трубопровода «Восток—Запад» были целью таких ударов ещё в 2019 году.
Министр энергетики США назвал пролив «картой, которую можно разыграть лишь однажды»: каждая новая блокада делает альтернативные маршруты экономически более привлекательными, то есть постепенно снижает значение самого пролива. Но большинство новых мощностей появится лишь в 2027 году. До этого момента мировая энергетическая система по-прежнему будет существовать в режиме показного спокойствия, когда стабильность обеспечивается не устранением риска, а его страхованием. Но не все можно застраховать.
Может ли Ормуз утянуть мир в рецессию?
Этот вопрос перестал быть академическим почти сразу после начала кризиса. Апрельский выпуск World Economic Outlook Международного валютного фонда вышел под заголовком «Мировая экономика в тени войны», а Международное энергетическое агентство назвало возможное закрытие Ормузского пролива крупнейшим сбоем поставок в истории нефтяного рынка. Но между словами «серьёзный риск» и «базовый сценарий» есть разница.
Экономический механизм таких кризисов хорошо известен. Рост цен на энергоносители — классический негативный шок предложения. Дорожают производство и транспорт, ускоряется инфляция, снижается покупательная способность населения. Центральные банки вынуждены дольше удерживать высокие процентные ставки, кредит становится дороже, инвестиции замедляются, а потребительский спрос начинает сокращаться. Дальше запускается инфляционная спираль: рост цен заставляет работников требовать повышения зарплат, а рост зарплат вновь подталкивает цены вверх. Одновременно финансовые рынки начинают переоценивать риск, капитал дорожает, доступ к финансированию становится сложнее.
В опорном сценарии МВФ, предполагающем относительно кратковременный конфликт и рост цен на энергоносители примерно на 19%, мировая экономика продолжает расти. Темпы роста снижаются с ожидаемых 3,4% до 3,1%, а инфляция достигает около 4,4%. Это неприятное сочетание замедления роста и повышенной инфляции — лёгкая форма стагфляции. Но всё ещё не мировая рецессия. Это базовый сценарий. Если же нефть будет долго держаться на уровнях вдвое выше обычных до 2027 года, — вот тогда начинается сценарий полноценной рецессии.
Такую возможность рассматривает Европейский центральный банк. По его оценкам, затяжная блокада Ормуза, совпавшая с летним сезоном заполнения европейских газовых хранилищ, способна уже к концу 2026 года привести Германию и Италию к технической рецессии. Инфляция в Великобритании может превысить пять процентов. Наиболее уязвимы страны, импортирующие энергоносители: Европа и быстро растущие экономики Южной Азии — Индия, Бангладеш и ряд других государств. Причём для развивающихся стран подобный шок оказывается примерно вдвое более болезненным, чем для развитых экономик. Чистые экспортёры энергии, например, США и Россия, наоборот увеличили экспортную выручку, а Китай защищён благодаря ускоренному развитию возобновляемой энергетики и диверсификации источников поставок. Поэтому точнее было бы говорить о более мягком варианте — сочетании общего замедления мировой экономики с возможными региональными рецессиями в странах — импортёрах энергии.
Самое интересное – это то, что хотя Ормуз в течение нескольких месяцев работал на десятой части своей пропускной способности, цена Brent постепенно вернулась к отметке около 75 долларов за баррель, то есть почти туда, где её предполагал увидеть МВФ в своём базовом прогнозе. Обходные транспортные маршруты, свободные мощности трубопроводов и режим повышенного страхования рисков не устранили проблему, поэтому решение выглядит скорее информационным – рынки удалось убедить в том, что ситуация под контролем. Дело в том, что вероятность рецессии определяет продолжительность нефтяного шока, а не его первоначальная сила. Продолжительный нефтяной шок – это то, чего Президент Трамп боится гораздо больше, чем военных потерь.
Глобальная рецессия из-за Ормузского пролива — вполне реальный хвостовой риск. Его признают и МВФ, и Европейский центральный банк. Как политическое урегулирование, как свободный проход через Ормуз, отсутствие мировой рецессии сегодня остаётся условным состоянием. Пока сохраняется пусть даже хрупкая договорённость, конфликт выглядит управляемым, и риск остается за кадром. Но он есть. Очевидный индикатор этого риска — интенсивность судоходства через Ормузский пролив относительно обычного уровня. Пока объём перевозок сохраняется на уровне 10–20% от нормы и продолжает колебаться, можно говорить о состоянии «полуоткрытого» пролива и контролируемого конфликта. Устойчивое сокращение трафика практически до нуля означало бы переход к сценарию рецессии. Восстановление до 70–80% свидетельствовало бы о реальной нормализации.
Урок межвоенной Германии
В XX веке уже был период, когда финансовые рынки воспринимали хрупкое политическое равновесие как долговечное, капитал по своей воле тек в страну с растущими геополитическими рисками, и риски эти были заложены не в рыночных ценах, а в мелких буквах контрактов. После Первой мировой войны и гиперинфляции план Дауэса 1924 года создал для «как бы побежденной» Германии внешнюю инфраструктуру международного контроля и финансового надзора. Более прозрачная отчётность сделали немецкую экономику более понятной иностранным инвесторам. Результат оказался впечатляющим. Дешёвый иностранный капитал хлынул в страну. В 1925–1928 годах Германия пережила бум заимствований, а её кредитные оценки оставались благоприятными.
Парадокс заключался в том, что геополитические риски никуда не исчезли: реваншистские настроения и политическая радикализация быстро росли, при этом занимать деньги становилось всё легче. Но высокие кредитные рейтинги Германии того времени не учитывали хрупкость системы, в которой они существовали. Когда этот механизм начал разрушаться из-за кризиса 1931 года, долговых проблем, политической диктатуры, — разрыв между пониманием ситуации внутри страны и иностранными инвесторами резко увеличился. Последним ударом стало изгнание людей, связывавших германскую экономику с мировым капиталом (в том числе дискриминация и преследование менеджеров-евреев). Смысл аналогии в том, что тогда и сейчас рынок существовал в условиях политического равновесия, которое не устраняло конфликт и движение к катастрофе, а только сдерживало его развитие. И тогда, и сейчас риск проявлялся не в ценах, а в неявных условиях договоров или отсутствии информации.
Это не значит, что 2026 год можно рассматривать как прелюдию к мировой войне, потому что избитая аналогия с Мюнхеном превращает любой современный конфликт в притчу об «умиротворении агрессора» и выхолащивает конкретную ситуацию. Ядерное оружие полностью перестроило современную логику международного сдерживания. Межвоенная Германия была, не в пример Ирану, индустриальным центром Европы.
Есть ли булочки в мире сказок?
Все крупные игроки в экономике и в политике заинтересованы создавать впечатление, что ничего тревожного не происходит: все в надежных руках и идет по плану. Что конфликты все управляемые, то есть можно их в нужный момент прекратить. Но геополитические риски не исчезают, — они маскируются, постепенно перемещаясь из цен в страховые премии, стоимость финансирования, логистические издержки и потоки человеческого капитала. Можно ли поддерживать управление конфликтом, пока он не «рассосется»? К сожалению, скорее нет. Но может быть и да. Опыт 1920-х годов позволяет сформулировать три вывода:
Во-первых, условное спокойствие может сохраняться значительно дольше, чем ожидают наиболее пессимистичные наблюдатели.
Во-вторых, признаки накопления риска появляются сначала не в самих ценах, а в их марже – то есть тех дополнительных издержках, которые рынок начинает учитывать задолго до того, как они становятся очевидными для большинства участников.
Наконец, если доверие между сторонами уже разрушено, его восстановление оказывается значительно более медленным процессом, чем восстановление торговли или дипломатических контактов. Можно опять допустить инспекторов, но невозможно мгновенно вернуть непрерывность накопленного знания; можно восстановить торговые маршруты, но гораздо сложнее восстановить презумпцию их надёжности.
Признаки неразрешенного конфликта и ранние признаки эскалации
Период контроля над неразрешенным конфликтом редко заканчивается внезапно. Его ослабление сопровождается рядом ранних сигналов, которые появляются раньше, чем меняется общий рыночный нарратив. В отношении конфликта с Ираном наиболее важными представляются четыре индикатора:
Второй индикатор — стоимость военного страхования морских перевозок. Рыночные цены могут стабилизироваться значительно раньше, чем исчезнет страховая премия за прохождение опасного участка. Пока стоимость страхования остаётся многократно выше довоенного уровня, спокойствие продолжает оставаться условным независимо от динамики цен на нефть.
Третий показатель — восстановление полноценного доступа инспекторов МАГАТЭ к ранее запечатанным объектам. Это индикатор не нефтяного рынка как такового, а восстановления самой системы международной верификации. Пока непрерывность инспекционного контроля не восстановлена, любые достигнутые соглашения сохраняют условный характер.
Наконец, наиболее ранний сигнал появляется в рыночной марже. Если страховые надбавки, стоимость фрахта или сортовые дифференциалы начинают расти при неизменных фьючерсных ценах, это означает, что рынок уже закладывает ухудшение условий, ещё не отражённое в заголовочных котировках. Именно таким образом риск обычно проявляет себя раньше всего — не в самой цене, а в её структуре.
Двадцатые-тридцатые годы прошлого века закончились так трагически потому, что неразрешенный конфликт вышел из-под контроля. Повторит ли нынешняя эпоха траекторию предвоенных годов XX века или продолжится период управляемой нестабильности? Во многом это зависит от мудрости и искусства тех, кто пытается управлять конфликтами. Но еще это зависит и от их вкуса к риску, который должен учитывать память предшествующих поколений.
Леонид Шабад экономический аналитик, Израиль
